в покоях за книгой. Я и не знал, что она умеет читать. Застыл в дверях и ждал. Она протянула мне руку, я подошел, преклонил колени, поцеловал ее.

Королева потрепала меня по волосам.

— Томас… Ты тосковал по мне?

Голос ее пронзил меня как стрела. Я и забыл его мучительную нежность. У меня перехватило дыхание.

— Да… Тосковал… Ты знаешь, что тосковал.

— Мне было не до тебя, — сказала она.

Мне показалось, я тону и выплыву, только если удержусь за ее руку.

— Я люблю тебя, — произнес я, прижимая ее ладонь к щеке. — Умоляю, не поступай так со мной, ты нужна мне.

— Будет, будет, — она погладила меня по голове и привлекла к себе. — Все хорошо.

— Без тебя я как потерянный.

— Да, — сказала она, — я знаю. Но ведь это не так, и ты теперь сам убедился, верно?

— Да, — ответил я и приподнялся — дотронуться до ее плеч, шеи, лица. — Моя прекрасная госпожа, а теперь ты вернешь мне кольцо?

— Нет, Томас. Оно мое и останется у меня; я дала его тебе лишь ненадолго.

Я вскочил и угрожающе навис над ней — такой прелестной и хрупкой.

— Будь ты проклята! Лживая душа, ты… — Я занес кулак, готовясь ударить.

Королева эльфов рассмеялась надо мной.

— Ты решишься, Томас? Неужели?

Рука моя безвольно опустилась.

— Да, я бы ударил тебя. Если бы смог, это удержало бы меня от…

— Но ты не сможешь — и тебе это прекрасно известно. А потому иди ко мне. Растворись во мне, Томас.

Я отшатнулся, и она сказала:

— Ты не сможешь поступить иначе, теперь ты знаешь — не сможешь. Здесь нет твоей вины, и это для тебя облегчение.

Она раскрыла мне объятия, и я послушался и обрел утешение, которое не снилось ребенку, ибо что знает дитя о том, как горюет взрослый мужчина, или о том, какой жаждой он терзается.

— Я люблю тебя, — сказал я королеве.

— Да, — ответила она. — Теперь все хорошо.

Отныне мир стал простым: она рядом — я счастлив, ее нет — я страдаю. Но ничего хорошего в этом не было. Наши встречи были не в моей власти; она обещала прислать за мной — и могла позабыть, или же призывала меня к себе и не отпускала по нескольку дней кряду. Я обожал просто быть рядом, смотреть на ее движения, слышать ее голос. Порой королева позволяла мне побыть подле нее, пока занималась делами, беседовала с подданными; порой я молчал, а иногда играл для них. Иногда мы с ней предавались любви там же, где и раньше, навещая знакомые места, а иногда она рассказывала мне о Стране эльфов или просила поведать что-нибудь о себе и охотно слушала. И смеялась — так, как смеялась только наедине со мной, и никто больше не слышал этот смех.

Но порой она подолгу не звала меня, и тогда я лихорадочно сновал по комнатам, и даже легчайшие шелковые одежды тяготили меня. Я купался среди лилий, я играл на арфе, но все время прислушивался, не раздастся ли долгожданный стук в дверь.

Кольцо с зеленым камнем вернулось к ней на палец. Я было попробовал в шутку отобрать его, затеял с ней борьбу, но, когда попытки мои стали слишком грубы, королева разгневалась, а я испугался, как бы не потерять ее благосклонность. Теперь я остро чувствовал перемены в ее расположении духа и знал, когда она довольна мной, а когда нет. Когда королева бывала мной довольна, то звала меня чаше, и мы оба были счастливы. Но если ее обуревала печаль или тревога, то мне следовало с осторожностью выбирать слова. Когда она бывала беспечна, я мог говорить что угодно — дразнить ее, вышучивать, что-то требовать; однажды я даже спросил, каково ее истинное имя.

— Зови меня Мегги, — улыбка, и она потянулась — знакомая кошачья повадка. — Зови меня Лилли, зови именем любой из тех, что приносила тебе радость.

Меня до дрожи волновало, когда с ее губ слетали нежные словечки и имена из моего прошлого, и волнение было приятным.

— Нет, — расхрабрившись, настаивал я, — так не пойдет. Там, откуда я явился, у всех есть имена. А у вас тут, кажется, ни у кого нет имени, только прозвища по внешности или каким-нибудь свойствам или вроде того. Поневоле подумаешь, будто меня при крещении нарекли Смертным или Музыкантом.

— О да, — засмеялась она. — А ты именуешь моих подданных прозвищами вроде Скрипучка или Древоног. Но у нас так принято, и подобное звучит вполне вежливо. Пойми, крещения здесь не в ходу. Как ты зовешь меня, как обходишься без имени?

— Госпожа, — ответил я, — королева. Не очень романтично.

— Что ж, — отозвалась она, — если ты узнаешь мое истинное имя, романтичного тоже будет мало. Для меня оно звучит безобразно, но тебе-то, мой милый, понравится. Ты, конечно, герой своей собственной сказки, только это не та сказка, в которой герой обманом выведывает чужие секреты в постели. — И она рассмеялась тем самым неповторимым смехом, знакомым лишь мне. — Да послушай только, как это звучит! Любовник — обманщик королевы эльфов!

— Зато получился бы новый поворот, как-никак. Во всех преданиях секреты у возлюбленного выведывает обычно женщина, а не наоборот.

— Это все потому, что вы считаете, будто у смертных женщин нет таких секретов, какие стоило бы таить, — ответила она. — Верно, Томас, ведь у них есть тайны?

— Но не такие, как твои.

Когда я звал ее, то всегда отчаянно, без слов.

* * *

Охотник возвратился.

В пиршественном зале, когда я играл на арфе, пел или сидел за столом с остальными и слушал их беседы, он не сводил с меня глаз. Под его пристальным взглядом я чувствовал себя нагим, чувствовал, будто мое вынужденное молчание говорит о том, что для меня значит королева. И хотя я не из тех, кто спрашивает напрямик, если может выведать окольными путями, с течением времени я уже готов был подойти к нему и откровенно спросить: «Да что тебе от меня надо, наконец?» Мег была права: эльфы нам не чета. В сравнении с эльфом цыган-лудильщик мне и то родная душа.

Охотник сверлил меня взглядом, но не произносил ни слова.

Мне было не по себе, я не знал, что ему от меня надо, и потому мысли мои снова и снова обращались к рассказанной им истории о рыцаре и его вдове, поступившей в услужение королю. В чем разгадка? Что стало с рыцарем?

Мне было совершенно наплевать на загадку Охотника. Я в Стране эльфов не