До краев полный кипучей жизнью, я спросил королеву:

— Мертвые возвращаются сюда, чтобы обрести счастье после смерти?

— Нет, — ответила она, отводя прядь с моего лица — волосы у меня здесь отрастали быстро. — Ты говоришь о рае, Томас. Дорогу туда я тебе уже показала.

— Не богохульствуй, — откликнулся я, заподозрив, будто она шутит о том, над чем подтрунивать не полагается. — Когда?

— В Ином саду: помнишь тернистую дорогу, по которой, как ты решил, никому не пройти?

— Будет тебе! Неужто ты хочешь сказать, что, избери я ту дорогу, я бы добрался до рая и очутился среди святых?

— Нет, — усмехнулась она. — Ты — нет.

Я щекотал ее, пока она не захихикала, и только тогда королева добавила:

— Но немногим в жизни предоставляют столь ясный выбор.

— И все же те, на лугу, — настаивал я, — ведь в Срединном мире все они мертвы?

— О да, и давным-давно. — Она потянула меня за волосы, накрутила прядь на палец. — Но довольно вопросов, Томас. Умершие приходят сюда не за счастьем — если и приходят, то по иным причинам.

— По каким? — тяжело дыша, я пытался устоять перед ее чарами и выведать хоть что-то еще.

— Не чтобы жить — ты ведь не захотел бы провести здесь всю Вечность?

— Я бы не против, — нежно промурлыкал я ей на ушко.

— Нет, — строго сказала она. — Ты заблуждаешься. Случись такое, тебе пришлось бы здесь несладко. Наши края не годятся человеческой душе — покоя она здесь не найдет. Если только ты не таков, как Король-из-Леса — он испустил свой последний вздох не в Срединных землях… но даже он заплатил за это высокую цену. Да, умершие порой находят сюда дорогу, но ищут они не счастья — не того, что ты понимаешь под счастьем. И поверь, ты не пожелал бы заплатить ту цену, что платят они. — Она рассмеялась и притянула меня к себе, чтобы я лег сверху. — Но разве они не отрада для глаз, эти нежные влюбленные на зеленом лугу? Они — герои песен, трогательных песен о любви и судьбе, над которыми плачут даже закаленные воины. Быть может, настанет день, когда и мы с тобой превратимся в еще одну чету на лугу. Ты хотел бы стать песней, Томас? И когда-нибудь услышать в пиршественном зале, как поют твою историю: как ты семь лет любил королеву прекрасной Страны эльфов и потом наконец вернулся в Срединные земли совсем не тем, что был?

— А я вернусь? — сорвалось у меня с губ. — И не тем, что был?

— Ты уже не тот, что был, — беспечно ответила она. — И когда придет твой срок уходить, изменишься еще больше.

— Я скажу тебе, какую песню сложат об этом, — поддразнил я ее, стараясь не думать о доме. — Томас-Бард возвратился в мир людей, а королева вздыхала и тосковала по нему, и наконец пришлось ей…

Она приложила палец к моим губам. В глазах ее была полночная синева.

— Ах, тщеславный Томас. Все мои смертные возлюбленные — ветер в холмах, прах в лугах. Ты хотел бы стать единственным исключением, превзойти их всех в любовных чарах?

— Разумеется, — отозвался я. — Почему бы и нет?

— Самонадеянный смертный… — Она ласкала меня, а глаза ее лучились смехом. — Вот превращу тебя в лещину, и будешь вековать свой срок, принося орехи.

— Если госпожа полагает, будто в таком виде я принесу больше всего пользы… Если она в этом совершенно убеждена, то не стать ли мне единственной на свете музыкальной лещиной?

— Нет, — тихо ответила она, — нет, не стать…

И больше мы уже ни о чем не говорили.

* * *

Может статься, теперь меня защищало кольцо королевы, а может, что-то новое развеяло скуку Охотника, но он исчез и перестал появляться при дворе. Королева ничего не говорила об этом, однако я сглупил и как-то раз неосторожно пошутил насчет ее брата.

— Наверняка кто-то умудрился вызнать истинное имя Охотника и сманил его прочь. Может, он теперь сидит взаперти у хорошенькой нимфы.

Королева дала мне пощечину. Слегка, но щеку обожгло. Мы лежали в постели нагие — лежали уже давно и не собирались вставать.

— Больше ни слова об истинных именах, — велела она.

И тут я внезапно как наяву увидел Элспет — такой, какой она была в день нашего спора насчет волшебного народа и как его правильно именовать. Воспоминание пронзило меня острой болью: ее голосок, волосы, округлость щеки, обветренные руки… Как давно я видел ее? Как давно не вспоминаю?

В Стране эльфов вести счет дням невозможно. Я знал только, что волосы мои уже отросли ниже лопаток. Но королева и ее свита ничуть не менялись. Они сохраняли юность и красоту, все на свой лад… Только я был смертным, обреченным меняться. У них на глазах я постарею, одряхлею и умру. Впервые в жизни мысль эта ужаснула.

— Госпожа… — Я сжал ее прохладные шелковистые руки. — Взгляни на меня.

Глаза ее, зеленые, как лесная листва, сияли блаженством.

— Я и смотрю, Томас.

— Госпожа, скажи, тот ли я, кого ты когда-то поцеловала под эйлдонским деревом? Или семь лет сжигают мою красоту и, когда срок истечет, ты выгонишь меня за дряхлость и уродство?

— Ни за что, — она поцеловала мои веки. — Ты прекрасен и будешь прекрасен еще много-много лет. Я пожелала, чтобы в Стране эльфов ты не старел.

От ее прикосновения меня сотрясла дрожь. Даже тут мое тело повиновалось ее воле. Со временем я привык к ощущению, что королева постоянно оплетает меня чарами, и научился наслаждаться им. А она перестала скрывать свое колдовство.

— Не страшись утратить красоту, Томас. Пока ты здесь и служишь мне, она при тебе.

Я поцеловал ее руки.

— Красота нужна мне лишь для того, чтобы радовать тебя, госпожа.

— Верно, — довольным голосом промурлыкала она. — Так оно и должно быть.

— А если я прогневаю тебя, — тихонько продолжал я, пока она пробовала на вкус краешек моих губ, — ты нашлешь на меня уродливое обличье или скоротечную старость?

— Все в моей власти. Ты ведь знаешь, что поется в песнях. Но ты не прогневал меня, Томас, ты приносишь мне радость, о, такую радость…

С этими словами мы вновь вознеслись на вершину блаженства, а затем я снова лежал рядом с ней обессиленный. Но королева не дала мне уснуть. Она гладила мои волосы; пальцы ее, точно бабочкины крылья, порхали по моему лицу.

— Скажи мне, когда ты впервые заметил, что твоя красота притягивает женщин?

Я невольно улыбнулся воспоминаниям.

— О… я был тогда совсем