— Да, кажется, только так и не узнал, на какую дичь. Но повстречал Короля, Который Ждет; а Охотник вовсю называл меня по имени.

— Вот оно что, — она на миг задумалась. Прикоснулась к моей кисти, прислушалась, скривилась. — Поосторожнее с ним. Вреда он тебе не причинит, но сумеет заманить в ловушку, если сглупишь.

— Но зачем ему? Ты ведь говорила, Охотнику нет дела до людей?

Повернувшись, королева жестом выслала лютниста вон.

— Ты мой, и потому ему есть до тебя дело. Боюсь, тут я помешать бессильна. Может статься… — Она со вздохом выдернула из вышивки еще нитку, — что он попросту скучает. С ним это порой случается.

Я вновь поцеловал ее.

— Вот ты никогда не скучаешь.

— Нет, и ты об этом заботишься, — довольно проворковала она, отвечая на мои поцелуи.

— Тебя я буду занимать с радостью, но Охотника — никогда. Королева всей Страны эльфов… отчего ты не скажешь мне имя Охотника? Оно меня занимает.

— Нет, Томас, и не жди — смертный никогда не узнает имя лорда эльфийской страны.

Я высвободился, отстранившись от ее опьяняющего аромата, и прислонился к нагретой каменной стене.

— Тогда и не жди, чтобы смертный занимал королеву эльфов.

Моя госпожа выдернула еще одну нитку.

— Довольно, — в голосе ее звенел лед. С пялец повисла синяя петля. — Тебе вовсе не нужно знать имя Охотника. Поди сюда, Томас.

— Я здесь совсем беспомощен и одинок, — сказал я, всей спиной ощущая шероховатую твердость камня.

— У тебя есть я. Иди же ко мне.

— Мне одиноко, — сказал я, не трогаясь с места. — И я все время сбит с толку. Прислужника я не могу увидеть, а с врагом — заговорить.

— У тебя есть я, — сказала она. — Чего тебе больше?

— Ничего… если бы только я всегда мог быть с тобой. — Сначала я произнес эти слова угрюмо, но потом вдруг ощутил все таящееся в них чудо. «Если бы только я всегда мог быть с тобой». Так просто. Отчего я раньше этого не понимал?

— Поди сюда, — повторила она, теперь источая тепло и ласку, и меня к ней так и потянуло. Королева эльфов обвила меня руками, расцеловала — в щеки, в лоб, в волосы. — Всегда приходи ко мне. Вот мое кольцо, — она положила его мне в ладонь. — Когда я тебе понадоблюсь, подуй на него, и я тотчас пришлю за тобой.

Молчаливо, одними губами я отблагодарил ее, осыпал ее благоуханную кожу тысячью поцелуев.

— Знаю, тебе одиноко. Знаю, тебе тут тяжко. Томас, мой Томас…

Обвитый ее руками, окутанный ее волосами, я поверил ей. Целовал ее безудержно, и на пике наслаждения вдруг, на мгновение, ощутил, что она понимает меня — и телом, и душой. И заплакал, как плачут мужчины, потому что ощутил, как мимолетно это мгновение — вот уже и ушло.

В тот вечер я снова играл на арфе, но пир был малочисленнее. Охотник отсел от королевы и хотя часто взглядывал на меня, но так ничего и не сказал. О загадке его я уже и позабыл; чувствовал, как горит золотое кольцо королевы у меня на пальце — крошечное манящее объятие, легчайшее сжатие, обещание исполнить слово. Я взглянул на королеву — она блистала даже среди своего великолепного окружения. Я смотрел на нее и знал, что скоро она снова будет моей. Когда я раскланялся с остальными и унес арфу в свои покои и отставил в сторону, я дунул на зеленый, как трава, камень в кольце. Тотчас на пороге моих покоев возник важный эльф. Я проследовал за ним по коридорам замка, снова не узнавая их, они все время менялись, — до самой королевской спальни, и госпожа моя уже ожидала меня, и платье ее было расстегнуто.

— Видишь? — сказала она. — Я здесь, Томас.

Наутро я проснулся у себя — свежий, словно проспал много часов подряд. Может статься, по меркам смертных я спал день, а то и два. Я встал, позавтракал, искупался в мраморном бассейне среди лилий. Прислужник-невидимка подал мне пушистое полотенце. Вытершись, я прошел в ту комнату, где хранились музыкальные инструменты и наряды. Если не считать зеленого бархата, который полагалось надевать на охоту, похоже, каждый здесь носил что и когда пожелает, ведь время текло так незаметно. Довольный, я изучил весь свой обширный гардероб. И вот что занятно: какого бы цвета ни был тот или иной наряд, а среди них имелись все, от медного и гранатового, как земля, до синего, как небо и глубокие тени, но в разном освещении все эти одежды нет-нет да и отливали оттенком зелени, будто кроме утка и основы в ткань вплетена была еще некая третья таинственная нить.

Сегодня я выбрал самую изысканную парчу, мерцающий шелк и мягчайший лен и не спеша облачился в рубашку, тунику, чулки, длинную пелланду, шапочку, подпоясался кушаком… До кончиков вышитых туфель я был сама роскошь. Потом подул на кольцо и отправился к королеве, чтобы она сняла с меня все эти одежды. Она всегда откликалась на зов, когда я желал ее видеть.

У себя, в одиночестве, я учился плавать в мраморном бассейне среди лилий; освоил несколько неведомых инструментов и сложил новые песни, чтобы петь королеве и ее свите на пирах, или на лужайках, или в бесчисленных садах, где никогда не знаешь, утро тебя встретит или вечер. Но если мне надоедало одиночество, послушный слуга-невидимка и разговоры с эльфами, которым я не мог ответить ни слова, тогда дымка моего вздоха ложилась на зеленый камень кольца, и королева тотчас посылала за мной. Она ждала меня в постели, в башне, в саду, она прогуливалась под фруктовыми деревьями. Она всегда раскрывала мне объятия, и тело ее неизменно было как спелый плод, как благоуханные пряности.

Вскоре я уже ни дня не мог обойтись без нее: и ни музицирование в саду, ни чудеса и красоты Страны эльфов не дарили мне такого блаженства, как ее голос, кожа, прикосновения. Арфа моя пылилась без дела, в молчании, я не складывал новых песен. Ведь зачем новые песни, если в моих объятиях трепещет та, о которой все песни на свете?

Однажды мы очутились в густой траве под деревьями — неподалеку от того луга, по которому бродили влюбленные из древних преданий, навек погруженные в счастливую безмятежность. Мы стояли под сенью высоких деревьев и молча любовались, как они проплывают мимо и как светятся их лица, — и вот отвели глаза от этого сияния и вернулись в густую