блестящей глазурью — там, где ее не покрывала грязь. Лишь бы скоротать время, я окунул кружку в воду, отмыл, наполнил холодной чистой водой. Хотелось попробовать, но пить я не стал.

Внезапно раздался удивительный звук редкостной красоты, от которого встрепенулись все мои чувства. Сколько раз я пытался передать его звоном струн и терпел неудачу! Высокий, нежный, холодный и хрустально-прозрачный, голос самой воды, он пронзил меня сладостной дрожью.

На другом краю поляны стоял незнакомец. Человек, не эльф, мгновенно понял я, хотя он был необычайно высок и хорош собой, — великолепной красоты лицо, широкие плечи, окладистая борода.

— Кто звал меня? — спросил он. Голос его был таким же звучным, как голос воды, и проникал в самое сердце.

Я помотал головой — мол, не могу ответить. Молли заржала, подошла к незнакомцу и ткнулась в него мордой. Он почесал ей нос.

— В этих лесах полно чудес, — сказал он мне, по всей вероятности, из дружелюбия, чтобы показать, что моя немота его не смущает. — Тебе есть нужда во мне?

Я снова помотал головой.

— Верю, человек, — ответил он, и было в его голосе нечто такое, от чего я едва не разрыдался — словно никто раньше мне не верил и никто не говорил со мной от чистого сердца. — Ты, сдается мне, бард и потому всегда говоришь правду. Но иногда правда лишь в молчании. — Он потянулся, расправив могучие плечи воина, и с легкой улыбкой сказал: — Я — не бард. Порой молчание давит на меня, но так должно быть.

В улыбке его была горечь, которая трогала сильнее, чем слезы. Я снял бы с него ношу, если бы только умел. Но все, что я мог — беспомощно протянуть ему кружку с водой.

— Не теперь, еще не время, — ответил он, на сей раз улыбнувшись мне широко и искренне. — Жажда еще не столь велика. Вот когда придет срок, тогда я выпью — и с радостью.

Я поставил кружку на каменную стену.

— И все же ты позвал меня, человек. Ты еще не принадлежишь им весь, но носишь их наряд.

Я оглядел свой зеленый бархат, охотничьи кожаные сапоги. Хотел было объяснить, что он не сумеет мне помочь, как и я — ему.

— Скажи мне лишь одно, — серьезно продолжал бородач. — Когда придет день последней скачки, чью сторону ты примешь? Присоединишься ли к волшебному народу или ко мне — с песней на устах?

Я пересек поляну и преклонил перед ним колени. Взял его руку, прижал к губам, как верный вассал, — слова были ни к чему. Рука его была сильной и теплой. Он потрепал мою опущенную голову.

— Хорошо. Теперь ступай, брат, и передай своей госпоже, что Король все еще ждет. Да сопутствует тебе удача на твоем пути.

Он исчез. Молли разочарованно фыркнула. Пустая кружка покачивалась на поверхности озерца-колодца.

Я обнял Молли за шею, чувствуя шерстистое тепло ее шкуры, вдыхая крепкий и такой успокаивающий лошадиный дух. В земном мире я знавал лордов и королей, знавал тех, кто считался великим; но рядом с моим собеседником они были все равно что дети или игрушки в детских руках. И все же он казался более, а не менее человечным; в нем не было ничего от эльфов. В нем сильнее, чем в нас, проступало все, что присуще нам: любовь, вера, храбрость, терпение, щедрость, но он выжег в себе все мелкие страсти, выжег таким огнем, о котором я и помыслить не смел. Я сохранил память о нем в глубине души — пусть он останется там алым угольком в истинном пламени моего сердца, среди всех призрачно мерцающих чар и чудес Страны эльфов.

Потом я взобрался на гнедую Молли, и мы потихоньку двинулись вперед, и вот поляна уже пропала за деревьями. Конечно, я заблудился; но в кои-то веки это была не моя забота, а Молли, королевы или тех троих, позвавших меня на охоту.

На них-то я вскоре и наткнулся: Олененок, Ива и Скрипучка с несколькими спутниками сидели кружком на пнях и пили из серебряных фляжек, пока их кони щипали траву поблизости.

— О! — радостно воскликнули они, когда я показался из чащи, но ничуть не удивились моему появлению. — Вот и Музыкант! Охота закончена. Присядь с нами.

Я послушно спешился. Перед глазами у меня все еще стоял величественный облик Короля, и в сравнении с ним эльфы казались хрупкими и бестелесными. Должно быть, они и сами это почувствовали и потянулись ко мне, будто я был пылающим огнем средь зимней стужи. Я вспомнил слова королевы о золотом тепле, источаемом смертными, и едва не пожалел волшебный народ.

— Пить хочешь? — Олененок протянул мне фляжку. Я всей кожей ощутил, с каким острым интересом остальные ждали, попадусь ли я на приманку. Он наверняка знал, что я откажусь от угощения; но, думаю, не устоял перед соблазном потешиться надо мной, человеком, потому-то и в день моего прибытия спрашивал, как меня зовут.

— О нет, — Ива лениво отмахнулась от фляжки. — Музыканту ни к чему твое дурацкое питье. Он — сын монаха и прекрасной принцессы, и он куда смекалистее тебя.

— Откуда ты знаешь, кто он родом?

— Королева сказала.

— Лгунья.

— Довольно, — прервала их зеленоволосая дама с пальцами, словно древесные корни. — Стоит ли спорить в такой чудесный день? Лучше спляшем.

— Лошади помешают.

— Отправим их домой. А сами дойдем пешком, охота ведь все равно закончилась.

— Что-то поймали?

— Да, но пришлось отпустить на волю.

— Зачем возвращаться домой — отправимся лучше в горы.

Олененок метнул на меня хитрый взгляд:

— Давайте подбросим подменыша.

— Нет, нет, — настаивала зеленоволосая, — лучше спляшем. Готова ручаться, Музыкант нам сыграет.

— Без лютни? — коварно спросил Олененок.

Да, представь себе, без лютни, подумал я, встал на пень и запел:

Пьяным я стал, увидев тебя,

И с тех пор я пьян постоянно!

Пьяным я стал, увидев тебя,

И трезвым уже вряд ли стану!

То была старинная плясовая времен моей юности — я частенько играл ее на скрипке или лютне. Но во времена моего детства под рукой не всегда находился инструмент, и потому плясовые попросту пели — с любыми, пусть и грубыми, словами, какие нравились публике. Петь плясовые — задачка не из легких, ведь они быстрые и ритмичные, и нужно уметь рассчитывать дыхание, чтобы не нарушить ритм.

О, кто одеяло снимает с меня,

Кто одеяло снимает с меня,

Кто одеяло снимает с меня,