локте, а она обернулась ко мне с улыбкой, свежая, сияющая, точно и не пировала всю ночь напролет.

— И заспался же ты! — весело сказала она. Я сонно улыбнулся в ответ. — Томас! — укоризненно произнесла она. — Томас! — потом серебристо рассмеялась. — Томас, где твоя вежливость? Отвечай мне!

Я позабыл, что не лишился дара речи, но говорить могу во всем королевстве лишь с ней одной.

— Да, — хрипловато ответил я и прочистил горло. — Что скажешь?

Она радостно покрутилась на месте, точно девушка после первого бала.

— Как тебе понравился наш пир?

— О… роскошно… Прошу, остановись, у меня кружится голова. Иди в постель, ты, должно быть, в изнеможении.

Королева вновь рассмеялась. Я ни за что не заговорил бы с ней в такой манере, если бы чутье не подсказало — ей это придется по нраву; она по-девичьи развеселилась, и я понял, что выбрал верный тон.

— Ах ты милое дитя! Пиры для радости, они меня не утомляют. — Она присела на край постели, раскинула обнаженные руки, по-кошачьи сладко потянулась. — Но тебя нам надо подкормить, иначе ты растаешь — кто знает, сколько дней ты не ел.

— Дней? Но я ведь только вчера ночью был на пиру?

— Вчера ночью? Ах, ты про тот раз. То было давно. Думаю, очень давно. Право слово, мне здесь не уследить за временем. Если бы ты узнал, как долго пробыл в пиршественном зале, ты бы изрядно удивился.

Так значит, за одну ночь здесь пролетало несколько дней? Я вспомнил обещание королевы, согласно которому мне предстояло провести в Стране эльфов семь лет, но только теперь вовсе не горел желанием, чтобы она сдержала свое слово. Однако королева сказала:

— Я сделала все, что в моих силах, чтобы ты смог жить в нашем времени. Но не думай, будто тебе удастся привыкнуть к нему сразу. Правда, я позаботилась о том, чтобы в твоих покоях, когда ты просыпаешься, всегда было утро — так тебе будет легче.

Я сильно проголодался. Она принесла мне поднос с земной пищей и, как всегда, подробно перечислила, что откуда. Но королева так звонко щебетала, ее так нескрываемо влекло ко мне — какое уж тут угощение. Она порхала вокруг меня, словно колибри; вот ее проворные пальцы теребят мои волосы, вот ловко расстегивают мне рубашку, вот она кормит меня с руки виноградом по ягодке, вот поглаживает по спине. Должно быть, чудную картинку являл я собой к концу завтрака: распростертый на постели, наполовину раздетый, и повсюду ягоды, кусочки фруктов, сласти — все, что она вкладывала мне в рот своими пальцами и губами… Когда я наконец овладел ею, она застонала и вскрикнула, точно земная женщина, и так крепко прижалась ко мне, словно хотела выдавить из меня последний вздох. Но вместо этого мы лишь раздавили два персика, так что потом я долго, долго слизывал их сочные остатки с ее кожи. Затем допил вино, собрал раскиданный по полу хлеб, съел и его до последней крошки. Королева лежала на спине, — лицо в облаке влажных кудрей, прелестно спутанных, — и следила за мной с довольной улыбкой.

Но она ни слова еще не сказала о моем триумфе на пиру. Быть может, я играл в пиршественном зале так давно, что она уже об этом позабыла, сердито подумал я. Но нет.

— А теперь сыграй мне, Томас, — лениво протянула королева.

Черная арфа так и стояла у изголовья, куда я поставил ее прошлой ночью, прежде чем уснуть. Я тронул струны — нет, не расстроились. Перед такой слушательницей и с таким инструментом сразу захотелось блеснуть, и Страна эльфов уже нравилась мне.

Сидя на краю постели, я сыграл несколько простеньких вещиц. Королева с улыбкой потянулась.

— Тебе наверняка любопытно, отчего твоя музыка так захватила всех тогда на пиру.

Меня скорее интересовало, что пирующие пили из чаш. Ведь не все предания о Стране эльфов повествуют о любви; есть среди них и весьма мрачные — жестокие и кровавые. Однако я счел за лучшее промолчать.

— Как ты и сам знаешь из песен и собственного опыта, — не спеша растолковывала королева, все так же лежа обнаженной на постели, — смертные и ваш смертный мир для нас очень притягательны, хотя в то же время мы их презираем. По сути, ни один из волшебного народа не способен прожить без того, чтобы когда-нибудь не наведаться в Срединные земли. Нас, эльфов, в Ночь плясок, в великий праздник, влечет в земной мир луна равноденствия, как влечет она на берег морские волны. Домовых, фей и прочих волшебных созданий так тянет к человеческому жилью и деревенскому очагу, что сюда, в родные края, они заглядывают редко. Сами же люди… — Королева вновь потянулась. — В вас есть жар — теплое сияние, как от солнца, как от огня… он согревает нас. Когда ты играешь, Томас, от тебя исходит жар и сияние… Нет, не так, не жар… как бы его назвать? Он как золото, как дуновение свежего ветра, как солнечные лучи, Томас. Солнце жизни, горящее золотом в зените, расплавленное алое солнце, которое клонится к земле на закате — алое, как кровь, что вытекает из ваших жил, когда вы, люди, умираете… Скажи мне: ты боишься смерти?

Голос ее пресекался оз страсти, она прерывисто дышала. Как тут устоять? Я стиснул ее в объятиях и поцеловал долгим поцелуем.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как во мне бьется жизнь. — Сейчас не боюсь.

— Расскажи мне о смерти, — попросила королева. — О том, как замирает сердце и дыхание, о том, как наступают холод и тьма.

— Госпожа моя, — был мой ответ, — я не знаю. Никому из нас не дано заранее узнать свою смерть. — Наши тела сплелись и содрогались как единое целое. Слова срывались с моих губ лихорадочно, как всегда в минуты страсти. — Когда настанет мой смертный час, приходи и увидишь все сама.

— Но ты тогда будешь уже стар и уродлив. Это тебя не страшит? — полюбопытствовала королева.

— Да, — ответил я. — И нет…

Запал мой иссяк, но страсть королевы нахлынула на меня и воспламенила вновь — о блаженство! Едва утолив свое желание, она проворно спрыгнула с постели и заходила взад-вперед пружинисто, как зеленоглазая тигрица.

— Ступай в свои покои, — приказала она, глянув на меня через плечо. Ни гнева, ни радости в голосе. — Я должна заняться делами.

Я кое-как оделся, подхватил арфу и вышел вон. Итак, мне не удалось выведать, что же пили эльфы, когда на них находила алая жажда. Я вспомнил темные воды той глубокой реки, по руслу