— Ветер не сумеет того, что сумеет десять человек.

— Так это флейтист?

— Дерево без голоса, меч без лезвия.

— Так значит, арфист!

— Победа на третьем ходу! — воскликнула королева, и все вокруг заплескали в ладоши. — Но ты отгадал лишь половину.

— Тем не менее, — откликнулся охотник, — твой арфист должен знать свое дело: никто не превзойдет тебя в умении судить о музыке.

Руки его сомкнулись на столе в замок, а когда стрелок медленно развел ладони, между ними возникла миниатюрная арфа — она росла и росла, и вот он уже держал ее в обеих руках. То была арфа из белого дерева, выгнутая лебединой шеей и украшенная резной фигуркой голубя. Серебряные струны, казалось, дышали и жили в мерцающем свете пиршественного зала. Мне захотелось поскорее коснуться этих струн — даже пальцы задрожали. Брат королевы протянул арфу мне.

— Милый брат, — произнесла королева подчеркнуто вежливо — о, сколько раз слышал я подобный тон в других пиршественных залах, — ты уже даришь моему музыканту подарки? Какая щедрость, а ведь он еще ничем ее не заслужил. — В голосе ее звучало предупреждение, и я мгновенно перенесся из настоящего с придворными любезностями и подарками в то легендарное былое, о котором так часто пел, в те старинные времена, когда смертный принимал подарок от волшебного народа — принимал себе на беду, ибо подарок этот приносил лишь горе.

Но королева избавила меня от дальнейших колебаний: она сама взяла арфу из рук брата.

— Прелестно, — произнесла она, оглядев инструмент, и, стоило ей проронить это слово, как белая арфа вмиг сделалась чернее воронова крыла, а фигурка голубя превратилась в причудливый резной узел, украшеннный серебром.

— Да, ты непременно услышишь игру моего музыканта.

Я охотно принял арфу из ее рук. Темноволосый сородич улыбался ей, и в улыбке его не было ни тени затаенного зла. Но я на него и глядеть не стал, а мягко пробежал пальцами по струнам. Арфа была отменно настроена, и легчайший звук взрезал воздух, точно дамасский клинок.

Я опасался, что не сумею приручить здешние арфы сразу, что к ним придется долго приноравливаться, пока научишься менять тональность; но эта, я сразу понял, была изготовлена для моих рук и не выдаст ни единой фальшивой ноты с того мгновения, как я ее коснулся. С такой арфой я не посрамлю ни себя, ни свою возлюбленную, играя перед эльфийским двором.

— Сыграй нам, — сказала королева, как неизменно говорили мне все и всегда.

Смотрели на меня лишь те, кто сидел за королевским столом; прочие пирующие давно уже вернулись к своим развлечениям. Чтобы привлечь всеобщее внимание, начать стоило с танца или военной песни, однако подводный свет, разлитый в зале, навел меня на иную мысль. С годами я приучился доверяться своему чутью: музыка сама подсказывает тебе, когда приходит время той или иной мелодии, и сама просится под руку. Вот и теперь я положился на чутье и заиграл вступление к песне об утонувшем городе Ис.

Было это в Бретони. Тамошняя принцесса предала свой народ ради возлюбленного: она отворила ему городские ворота, ведущие к морю, и в отместку море поднялось и затопило город. Песня эта длинная; я сыграл лишь плач об утонувшем городе, который навек поглотило море. В этом отрывке есть где показать свое искусство; музыка там нежная, печальная, а чтобы она хорошо прозвучала, ноты нужно держать чуть дольше, чем просит ритм песни, будто тот, кто повествует о своем горе, замирает, прежде чем продолжать, а потом наконец волна печали захлестывает его, как волны захлестывают берег. Заканчивается песня горестным надрывным стоном — город погружается в пучину, и его зов тонет в воплях чаек, и лишь одна басовая струна передает неспешный гул волн, пока изо всех звуков не остается лишь этот шум моря.

Когда я заиграл первые ноты, публика за королевским столом примолкла лишь из вежливости, но вскоре течение песни увлекло их за собой. Я играл негромко, а сам чувствовал, как постепенно к музыке начали прислушиваться и пирующие во всем зале. Всеобщее внимание жарко дышало у меня за спиной, как большой зверь, который было изготовился к прыжку, но благодушно замер. Я заиграл громче, так, чтобы слышно было во всем зале… И вот уже весь зал был мой.

Это затишье, когда десятки людей затаивают дыхание, я знал хорошо — так знаком воздух, которым дышишь, вода, которую пьешь. В деревне ли, в пиршественном ли зале замка — затишье это везде одинаково. Сила его передалась мне, ею налились мои пальцы и струны арфы, она зазвучала в эхе, отдававшемся от стен. Она крепла, как море, которое наступало на город Ис, и, наконец, я обрушил ее на слушателей последней мощной волной.

Последняя нота смолкла, и смолкло эхо последней ноты, но тишина все длилась.

Я не шевелился, и руки мои замерли на струнах. Если кто и нарушит эту тишину, то не я: она — величайшая награда менестрелю.

Но такого я не ожидал… Кто-то проревел: «Пить! Пить! Меня обуяла алая жажда!»

Вздрогнув от неожиданности, я вопросительно посмотрел на королеву. Она многозначительно сжала губы, словно говоря: «Не тревожься, молчи. Ты все поймешь позже». За спиной у меня весь зал взорвался криками, все громко требовали пить, будто моя музыка завела их не в море, а в пустыню. Впервые с тех пор, как я попал в Страну эльфов, меня охватил подлинный страх: в этих воплях не было веселья, лишь отчаяние измученных жаждой. Даже королева и та, прежде чем обратиться ко мне, сделала большой глоток из чаши и лишь затем сказала:

— Прекрасная песня! А теперь пируй с нами, менестрель!

Она указала мне на свободное место на дальнем конце королевского стола. Значит, в глазах двора я должен был оставаться ее менестрелем, но и любимцем, которого усаживают за один стол с королевой, хоть и не по правую ее руку. Я сел между двумя придворными, которые меня словно и не видели, будто опасались трогать раскаленный уголек, который все еще светится. А я действительно все еще горел жаром музыки. Помня слова королевы, я не притронулся к эльфийской пище и питью и угощался тем, что подали мне отдельно: помню, что был там виноград из Смирны, сыр из Голландии, валлийское печенье и испанский инжир.

Когда всем налили вина, крики в пиршественном зале стихли. Я гадал, потребуют ли от меня сыграть и спеть снова. Гадал, сумею ли забрать новую арфу в свои покои, или