которой мы ехали, — реки, служившей границей между двумя мирами; вспомнил и то, что смертным в этом мире воспрещается здешняя пища и питье. И передо мной засверкали чудесные фонтаны и ручьи Страны эльфов, что навек были для меня под запретом.

В полном одиночестве я стоял в каком-то холле за дверями королевской спальни. Где я? Куда идти? Стены уже не серые, а белые, а там, где прежде были двери, теперь тоже стены. Казалось, пока я спал, весь замок переменился.

Мимо прошли несколько эльфов. Они оглядели меня, но не проронили ни слова, а я с ними заговорить не мог. Покрепче, точно талисман, прижал к себе арфу.

— Господин…

Обернувшись, я не увидел ни души. Потом кто-то мягко потянул за арфу.

— Позвольте понести ее, господин?

Я узнал голос своего невидимого прислужника. Сильнее сжал арфу и молча помотал головой.

— Тогда ступайте за мной.

Точно вынырнув из складок одеяния, в воздухе возник большой бронзовый ключ и повис где-то подле моих колен. Может, он свисал с пояса какого-то невелички? Ключ поплыл вперед, я зашагал за ним по незнакомым коридорам, пока, наконец, не очутился в своих бело-голубых покоях окнами в сад. Здесь по-прежнему царило утро.

Я напился сока из кувшина. На сей раз он был выжат из редкостных апельсиновых плодов, — подумать только, на меня потратили целое состояние! — а потом вышел в сад, сел на скамью у стены и любовался, как утренний свет разгорается все ярче, чувствовал его золотое тепло на лице, пока, наконец, меня не обдало полуденным жаром и сиянием. Вода в фонтане ослепительно сверкала, но лучи в ней не отражались.

Вдоволь понежившись на солнце, я вернулся в прохладу внутренних покоев. Все роскошные одежды по-прежнему поджидали меня, но на солнце я разоблачился до рубашки и ничего надевать сверху не хотел. Вместо этого я выбрал один из неведомых инструментов и рассмотрел его получше. То было нечто вроде лютни с длинным грифом, всего тремя струнами и большими колками из черного дерева. Я на пробу пробежал пальцами по грифу, струны негромко загудели, а когда я тронул их, ответили нежно, но глуховато — корпус у этой лютни был плоский, из натянутой кожи, так что на нем можно было и выстукивать ритм, как на барабане. Некоторое время я примеривался к инструменту так и сяк, но он мне не приглянулся — его сделали для другой, чужой музыки, не той, которую я знал. Но он, похоже, был и не эльфийским. Скорее он напомнил мне маленький палестинский ребек, который менестрель лорда Коуси привез из Святой земли, хотя внешне сходства было мало. С менестрелем мы тогда сильно поспорили о том, умеет ли он настраивать ребек должным образом.

Должно быть, прошло немало часов, но дворик и сад все еще купались в жарком дневном свете. Я забавлялся, извлекая приятные звуки из своего рода механического часослова — пластинок слоновой кости, приделанных к молоточкам, по одному на каждую тройную струну, однако осваивать его было долго, а у меня тем временем зародилась в голове одна мелодия. Поэтому я вернулся к черной арфе — из всего, что тут было, она пока казалась мне самой красивой, — устроился на скамье и принялся наигрывать.

Каково же было мое огорчение, когда я понял, что получается у меня всего-навсего старая песня «Могила неупокоенного мертвеца», только, вообразите себе, в ритме плясовой! Я немного повозился с вариациями, но бросил эту затею: песню о могиле как ни украшай, а слушатели под нее танцевать не станут. Я сдался и просто запел песню на старый лад.

Я у могилы буду жить,

Верна лишь одному,

Двенадцать месяцев и день

Я подарю ему.

Когда шесть месяцев прошло,

Земля исторгла стон:

— Над гробом кто моим сидит

И мой тревожит сон?

Не успел я сыграть и двух строк, как ощутил, что на меня упала прохладная тень. Но день стоял в разгаре, и в этой стране не водилось теней. Я запел дальше:

— Мой дорогой, ведь это я,

Любовь свою храня…

Ты пробудись хотя б на миг

И поцелуй меня!

Над головой у меня что-то легко прошумело — свистнули в воздухе крылья. На край мраморного бассейна, где цвели лилии, опустился белый голубь, тот самый, которого я видел в лесу. Здесь, среди зелени уютного сада, точно созданного для пташек, он был как нельзя к месту. Голубь уставил на меня янтарные глазки, но я пел себе дальше:

— Над головой растет трава,

Земля в моих ногах,

И слезы горькие твои

Пропитывают прах,

А в том лесу, где в лучший день

С тобою я гулял,

Цветок, что радовал наш вгляд,

Давно уже увял.

Голубь все смотрел на меня, и вдруг случилось нечто ужасное: глаза его заволокло темной пеленой, а потом из них покатились кровавые капли и градом закапали по мрамору фонтана, окропив алым мягкое оперение голубиной грудки.

— Когда ж мы встретимся с тобой,

Когда, моя любовь?

— Когда осенняя листва

Зеленой станет вновь.

Голубь плакал кровавыми слезами.

Пальцы мои замерли на струнах. «Почему? — безмолвно спросил я. — Бедная душенька, что с тобой случилось?»

Ведь у голубя была своя история — я знал это, верно знал. Что сказали королева и охотник тогда в лесу? «Бедный бессловесный голубь. Он — один из моих. Его срок почти истек».

В этом жарком бессолнечном свете меня пронизала холодная дрожь. Может, он был смертным, как и я, и тоже состоял при королеве, и нарушил какой-то запрет, ею наложенный?

— Господин…

За спиной у меня возник невидимый слуга — в воздухе висел поднос, уставленный едой. Может статься, тому виной голубь, но я внезапно ощутил себя гусем, которого откармливают к ярмарке. Впрочем, слуга мой в этом повинен не был. Я со вздохом принял поднос и увидел на нем фрукты, мясо и на диво свежие булочки. Наверно, в земном мире наступил час ужина. После целого дня, полного трудов, там с шутками и смехом садятся за стол, толкуют о том, что произошло за день под солнцем и что будет, когда оно взойдет вновь.

Голубь все еще сидел на мраморном фонтане. Но слезы его иссякли, засохли на оперении,