же за порогом зала она обратится в сухие листья и куриные косточки. Поскольку разговаривать мне было нельзя, я слушал, о чем толкуют пирующие вокруг.

— Он сказал, что она устала от него, но такие, как она, не устают…

— Этот наряд мне сошьют к Ночи плясок…

— Разумеется, когда я была там в последний раз, волшебник тоже присутствовал…

— Ее срок пришел, а он и не ведает…

— Настоящие лунные лучи дают больше силы, чем свечи…

Вокруг меня были сплошь чудеса, но я был один. Заговорить ни с кем не мог, да и пирующим со мной беседовать было не о чем: ни кровные узы, ни узы знакомства нас не связывали, и даже в простых узах, какие возникают благодаря совместной трапезе, мне и то было здесь отказано. Красавцы и красавицы, кто с крыльями, кто в уборе из рогов, все в волнах призрачного синего света… Я подумал: Господи, помилуй, мне предстоит провести среди них семь лет, и это лишь первый вечер… Попытался думать о Мег, Гевине, но, когда представил себе пылающий очаг и солнце на склоне холма, мертвенный синий свет заволок все.

И впервые с того мига, когда королева увезла меня на эльфийском скакуне, я подумал об Элспет. Она предстала мне такой, какой была в первую нашу встречу. Я словно тонул — все воспоминания о ней, о нас пронеслись перед моим взором, но я различал все это точно издалека, будто картины из прекрасной легенды или песни. Но как до странности живо и ярко я видел ее сейчас, в призрачном свете Страны эльфов! О, Элспет бы порадовалась, окажись она сейчас здесь, на пиру! Ведь она так хотела повидать далекие края и увидеть всякие чудеса, ведь она выставляла молоко для волшебного народца… Уж у нее нашлось бы что сказать про зеленогривую красотку в паутинном наряде, сидевшую по левую руку от меня!

Я улыбнулся своим мыслям и пожалел, что Элспет сейчас нет со мной, а потом улыбка застыла у меня на губах, и я испугался собственного желания. Как бы оно не сбылось! Здесь, в сердце Страны эльфов, в средоточии чар, возможно все. Свою участь я выбрал сам; все мои дороги, все мои поступки привели меня на холм, к тому свиданию с таинственной бессмертной королевой из иного мира. Что Элспет обо всем этом знала? Да, я обречен семь лет пробыть в разлуке с себе подобными, среди волшебного народа, и можно сказать — я это заслужил. Что бы ни говорила королева, а я знал — для мира людей я одновременно и слишком хорош, и недостаточно хорош. Но Элспет… в ней, как и в Мег, и в Гевине, собрано все самое лучшее и истинное, что только есть в людях. Элспет здесь не место. И думать о них не стану — вдруг этим я подвергаю их всех опасности; я решил больше не возвращаться к воспоминаниям. Пусть Элспет оплакивает мое исчезновение и найдет себе другого возлюбленного. Моя возлюбленная теперь — королева эльфов.

Точно услышав мои мысли, зеленовласка в паутинном наряде, сидевшая слева от меня, обратилась к королеве:

— Сестрица, твой музыкант притомился.

— И верно, — ответила королева, — он ведь не привык к нашему времени.

За королевским столом все расхохотались, а я не понял, отчего. Мне же королева сказала:

— Ты играл превосходно, а теперь тебе надо отдохнуть. Ступай за Горностаей.

Горностая оказалась девушкой-эльфийкой, на которой из одежды всего и была, что коротенькая горностаевая мантия. Невзирая на королевские меха, девушка была прислужницей. Она повела меня прочь из пиршественного зала, и арфу я взял с собой. Горностая была невысока ростом, белокожая, пухленькая, с бойкими глазками, — словом, ровно такая служаночка, с которой менестрель всегда сумеет позаигрывать и сорвать поцелуй. Но, невзирая на ее прелесть, я смотрел на девчушку равнодушно. Зачем пить пиво, если можешь отведать вина? Впрочем, я лгал себе, а правда заключалась в том, что к пригожей служаночке меня ничуть не влекло. А если бы и потянуло, то что? Изъявить ей мое восхищение неуклюжими жестами, точно я бедолага-немой на ярмарке? Поэты говорят: «В искусстве менестреля язык — король»; вот и в искусстве любви ничто его не превзойдет.

Разумеется, поскольку я был обречен молчать, то никак не мог прервать поток болтовни, и Горностая вела меня все дальше и дальше по незнакомым коридорам, щебеча и щебеча: «Ну и ну! Ух и славно ты им сыграл! Видел, как на них напала алая жажда? Ее ни с чем не спутаешь! Что-что, а такое вы, смертные, умеете. А скажи мне, вас этому учат или с таким даром рождаешься на свет? Думаю, это с рождения дано, оно у вас в крови, ха-ха-ха. Ты так много отдал, пока играл, не диво, что притомился, бедняжечка. Правду сказать, и я притомилась — этот пир тянется уже который день. Да, знаю, у смертных время течет иначе, вовсе не как у тех, о ком говорить не стану. Они-то наряжаются в павлиньи перья и солнце видят лишь тогда, когда допоздна гуляют на воздухе в Ночь плясок. Но мне-то оно и лучше, поверь на слово: я хоть не страдаю от алой жажды и не скулю, как подменыш, умоляя о питье… Что ж, каждый платит свою цену: я старею, а вскорости, может, придется и камнем побыть некоторое время, а может, славным деревцем — деревцем в лесу, где буду стоять под лучами солнца…»

Я и впрямь чудовищно устал, будто провел на пиру не несколько часов, а несколько дней кряду. После такого великолепного выступления я не ожидал, что прислуга будет ворковать со мной как с комнатной собачонкой; но служаночка щебетала нечто невразумительное, а я слишком устал, чтобы вдумываться. Куда она меня вела — не говорила, но очутились мы в спальне королевы, и я удивился, что Горностая упустила случай похвалить мою доблесть и по любовной части тоже. Однако она молча указала мне на постель и удалилась. Быть может, смертные любовники королевы считались таким извращением, что о них и говорить было зазорно, а может, напротив, были явлением совершенно обыкновенным, как певчие птахи в саду.

Я бережно поставил арфу рядом с кроватью, едва успел стащить туфли и чулки, а потом рухнул на постель и забылся тяжелым сном без сновидений.

Разбудил меня рассвет. Королева отдергивала занавеси, чтобы впустить в спальню первые лучи солнца. На ней была лишь легчайшая белая рубашка, а по спине струились распущенные золотые волосы. Я приподнялся на