Эльфы кивали в такт — они все быстро уловили ритм. А потом закружились вокруг меня в танце, словно стройные деревья, приземистые кусты, камни и цветы, такие земные и такие чудесные. Они исполняли неведомый мне танец, но уловили душу песни, танцевали, следуя взмывам и замираниям моего голоса, в такт пульсу, который бился в певце и в песне.

Лизи Райт, что за дела!

Обтрепалась юбка;

Старый Брентон в темноте

Тискает голубку!

Они танцевали вокруг меня, а я как наяву увидел череду празднований Йоля во времена своего детства: как гости пускались в пляс в доме моих родителей, а крепкая старуха, взобравшись на стол, выкликала тут же сочиненные куплетцы обо всех присутствующих.

Гарри сладок, Гарри мил,

Что же, в самом деле,

Не целует он девиц,

Как они хотели!

Я закрывал глаза и видел их всех как живых, Гарри, Джил, Лиззи и хорошенькую Сьюзен, видел каждую капельку пота, что катилась по их лицам, и ленты в волосах женщин. Тогда я был совсем малышом и, устав скакать среди танцоров, забрался под стол и сидел там, слушая пение старухи. Теперь я вспомнил каждое слово из ее куплетов — и соленые намеки, которые тогда не умел понять, и бессмысленные словечки, которые она выпевала под музыку, когда слова у нее иссякали. Я вырос и стал совсем другим музыкантом, играющим совсем другую музыку в запредельном мире, но в каком-то смысле теперь я стал и этой старухой тоже. Музыка так отчетливо навеяла на меня видения прошлого, что ноздри мне защекотал терпкий запах нарезанных сосновых ветвей, медово-розмариновый аромат заздравной чаши с пуншем, дух пижмы и лаванды, набросанных на пол и затоптанных танцорами…

Открыв глаза, я снова очутился в зеленом мире Страны эльфов, и вокруг меня в такт музыке смертных притопывали и раскачивались фантастические существа. И в их кругу возник тот самый темноволосый охотник, брат королевы.

Видение прошлого мгновенно лопнуло, как мыльный пузырь. Рядом с охотником прочие казались бестелеснее, призрачнее, а он отчетливо проступал из воздуха, и его губы и брови ярко алели.

— Итак, Томас… — произнес он.

Впервые я ощутил, какую власть надо мной имеет имя, произнесенное эльфом. Может быть, я уже слишком долго пробыл в Стране эльфов и здешние чары опутали меня. Может быть, я так отвык слышать свое истинное имя, а не прозвище Музыкант, что теперь оно звучало для меня дружеским зовом. Как бы там ни было, я прислушался. А когда он, как до того королева, сказал: «Пойдем, Томас», я последовал за ним прочь с поляны, по тропинке через лес, к ручейку.

Охотник уселся на валун, бросая камушки в ручей, повел такую речь:

— Жил на свете рыцарь. Женился он на прекрасной и умной девушке, родилось у них дитя, и жили они счастливо. Одно только помешало их счастью: мать его жены была ревнива и позавидовала, что дочке с мужем живется лучше, чем с нею. Наняла она шайку негодяев, те напали на дом супругов и убили рыцаря и его дитя. Мать решила, что теперь дочь вернется к ней. Но дочь похоронила своих убитых, а затем сделала нечто странное. Она остригла свои длинные каштановые волосы, облачилась в одежды мужа и пустилась в дорогу. Много дней шла она и вот пришла к королевскому двору. Но она явилась не искать правосудия, а поступить на службу, и попала в свиту к самому королю. Шли годы, и служила она так верно и хорошо, что дослужилась до сенешаля. А теперь отгадай, Томас: что стало с рыцарем?

Договорив, он бросил в ручей последний камушек, и тот ушел под воду с громким «бульк».

«Рыцарь мертв и погребен», — подумал я, но знал, что это неверный ответ и должен быть другой. Но все же и я поднял камушек и бросил в ручей. Вот радость, вот облегчение — он тоже громко булькнул. Что мне было до загадки Охотника? Я не эльф; пусть себе тешится играми с королевой и ее свитой — то не мои игры.

Однако вопрос ждал ответа, в ткани сущего открылась прореха, а в любой прорехе, дыре, прорези есть нечто такое, что не дает покоя человеку с характером. Хочется закрыть ее, залатать, заполнить. Я слыхал со слов эльфов, что у нас, людей, есть величайшая сила, но она же и величайшая слабость — это любопытство, которое ведет к выдумкам. Сами эльфы не мастера лгать, они и рассказывать истории не мастера — вернее, они рассказывают не то, что мы именуем историями: большая часть их рассказов не выдумки, ведь в Стране эльфов вокруг столько чудес, что выдумывать чудесное нужды нет.

Охотник встал, стряхнул листья со своего зеленого бархатного наряда и протяжно свистнул в два пальца. Из-за деревьев ко мне рысцой подбежала Молли, я оседлал ее и поехал прочь. Разумеется, я мог и уклониться от вызова, брошенного Охотником, и думал так и поступить. Даже если я отгадаю загадку, произнести ее не смогу, придется ее пропеть, что за нелепость! Но если в своих приключениях я вдруг да наткнусь на разгадку… хотелось бы узнать, какова она. Любопытную историю рассказал мне Охотник.

Молли знала дорогу в замок. К счастью, ворота были распахнуты, и мне не пришлось проверять, сумеет ли моя гнедая кобылка перелететь через стену, как королевский скакун. Едва я спешился, ко мне подошел какой-то эльф и сказал, что королева ожидает меня в башне. Да, там она и ждала — в просторном круглом покое, залитом эльфийским солнечным светом. Королева сидела за пяльцами — самая что ни на есть домашняя картина; но тут я разглядел, чем она занята: ее пальцы выпарывали нитки из какой-то вышивки, столь плотной, что так сразу не скажешь, если выдернуть нитку, рассыплется ли весь узор, или только один цвет, или же одинокая ниточка просто повиснет на пяльцах. Больше того, я не сумел понять, что за картинка или узор там были вышиты, если вообще были, так сейчас перепутались разноцветные петли выдернутых нитей. Но королева занималась пяльцами в свое удовольствие — может, играла, а может, и колдовала.

Невысокий эльф наигрывал для нее на лютне. Играет так себе, подумал я, обыкновенная эльфийская музыка, в которой толком нет мелодии.

Королева подставила мне лицо для поцелуя — тоже очень по-домашнему.

— Охотился, Томас?

Как всегда, я