его ударами. Я слышал, как кричу, чувствовал, как надрывается грудь. Я скорчился на полу, в отчаянии обхватил себя руками и ждал, пока все это закончится.

— О, господин, — встревоженно сказал невидимка, — прошу, не надо, не плачьте.

Я и рад был бы не плакать, но этим всхлипам, этим рыданиям не было конца, они были все равно что волшебные монеты из сказок — колдовское золото, к которому нескончаемо липнет все. Я рыдал и рыдал, и грудь ломило от боли. Я ведь музыкант, и голоса у меня хватает надолго.

— Умоляю, господин, не плачьте.

На плечо мне легла маленькая липкая ручка. Рыдания пресеклись, я вздрогнул и вскочил — поскорее стряхнуть с себя это прикосновение.

— О, простите! — пронзительно вскрикнул невидимка и задохнулся от отчаяния, как и я. — Я не буду… простите… прошу вас, простите…

Отчаяние в его голосе задело меня за живое. Я услышал в нем тот же ужас, какой уже слышал, когда ко мне в покои явились трое эльфов. Я, который сам находился здесь в услужении, теперь до слез напугал слугу, несчастного невидимку, покинутого в Ночь плясок даже эльфами. Я, который знал, каково это — служить и бояться…

Я поднял руки, показывая, что страшиться меня не надо, что все хорошо. Дыхание мое все еще прерывалось. Грудь ломило от надрывных рыданий, меня знобило.

— Идемте, господин, — послушно сказал невидимка. Но, напуганный, растерянный, он двинулся вперед, позабыв указать мне, куда идти. Я стоял в оцепенении, как покорная домашняя скотина, и ждал. Наконец он вернулся — в воздухе проплыла горящая свеча.

— Жечь настоящий огонь попусту нам не полагается, — признался он, — но сегодня никто не заметит — некому.

Золотой огонек отбрасывал на стены причудливые тени. Я изо всех сил старался не сводить глаз с пламени свечи, чтобы не смотреть на эту жутковатую пляску, на узоры и фигуры, в которые тени сплетались.

В моих покоях тоже царил мрак, и живой огонек успокаивал душу. Прежде всего я нашел длинное шерстяное одеяние, закутался. Хотелось пить, но кувшин был пуст.

— Ничего, господин, — произнес невидимка. Надо же, он все еще здесь. — Завтра все станет по-прежнему.

В небе над садом стояли крупные, как яблоки, звезды, но мерцали бледно, слабо, не тем ярким отчетливым светом, что всегда. Я взял то единственное, что здесь по-настоящему принадлежало мне — арфу, и сел перебирать струны в саду, под неверными звездами, в теплой душистой эльфийской ночи. Говорить я не мог и потому свою загадку спел.

Что белей, чем молоко,

Что нежней твоих шелков?

Что играет громче горна,

Что острей колючек терна?

Точно складывая заклятье, я пропел все песенки-загадки, одну за другой, без отгадок: я бросал вызов эльфийским звездам, не отдавая ничего и ничего не получая в ответ.

Можешь распахать мне землю

Там, где воды соленые берег объемлют?

Миллер Мозера спросил:

«О, куда же ты ходил?»

Кто же, кто там у окна,

Лишил меня ночного сна?

Так я и пел до самого рассвета: мрачный это был рассвет, серый, бессолнечный и тусклый.

В тот день королева не прислала за мной. Я уже успел привыкнуть к тому, что, когда жажду видеть свою госпожу, она рядом; а с тех пор, как у меня появилось кольцо, я все сильнее жаждал ее. Без нее я мог лишь есть, спать, отдыхать. Сейчас я попытался в ее отсутствие скоротать время за чем-то другим, но тщетно. Великолепные дворцовые цветы казались мне скучными, музыкальные инструменты — бессловесными голосами и не более того. Я устал от собственного пения, скучал в обществе самого себя. Когда королева была рядом, у меня появлялся дар речи, а когда мы оба умолкали, наши тела и души испытывали иную радость.

Я ничего не мог предпринять, и обратиться было не к кому. Неукротимое желание сжать королеву в объятиях кипело у меня в жилах, я не находил себе места. То и дело притрагивался к пальцу, на котором еще недавно было кольцо; моя госпожа, от которой меня отделяло лишь прикосновение, теперь словно унеслась на далекую луну. Я вышел из своих покоев, побродить по залам и коридорам, но они менялись и менялись до изнеможения, и я побоялся заблудиться. Вдруг королева вот-вот пошлет за мной? Если придет кто-то из слуг, мне нельзя отлучаться, иначе меня не найдут.

Словно зверь в клетке, я метался туда-сюда по своим покоям и ждал, ждал, ждал ее. Эльфы возвратились, я слышал их шаги и голоса в замке. Но ко мне никто не пришел. Когда принесли еду, я поел, хотя не понимал, сколько времени миновало. Весь тот день, всю ночь и весь следующий день я не смыкал глаз — я утратил счет дням, но мне казалось, что день сменялся ночью, потому что свет разгорался и мерк. Когда клонило в сон, я купался в мраморном бассейне. Я боялся уснуть и упустить миг, когда она позовет меня. Сам не свой от беспокойства, я снова принялся за поиски кольца — по всем комнатам. Если найду кольцо, то смогу позвать госпожу и получить то, чего так жажду. Быть может, она затеяла со мной игру и нарочно спрятала кольцо, чтобы отправить меня на охоту? Я перерыл все комнаты, заглядывал во все ящики, выворачивал наизнанку все наряды, опустошал карманы, осматривал верхние полки, искал и среди музыкальных инструментов. Но кольцо королевы так и не нашлось.

Я не мог усидеть на месте, и ноги меня не держали. Арфа валилась из рук, звук струн казался невыносимо пронзительным и резал слух. Даже одежда терзала кожу, терла, тяготила, сковывала. Я вытащил из груды одеяний, сваленных на пол, другой наряд, раньше он мне не попадался — свободную шелковую рубашку с открытым воротом и пышными рукавами; цвета сливок, она лишь на сгибах слегка отливала зеленью; к ней нашлись и такие же штаны. Шелк касался кожи нежнее птичьего перышка, и в этом одеянии я чувствовал себя так, будто оно из воды и ветра.

Когда в дверь постучали, я сидел, привалясь к стене, уткнувшись лбом в ее прохладную твердость. Сердце у меня заколотилось, кровь так и побежала по жилам. В своем просторном шелковом одеянии я чувствовал себя до странности беззащитным, и когда зашагал за слугой к своей возлюбленной, то мне показалось, что я иду по дворцу нагой.

Госпожа сидела у себя