Переодевшись, я пошла…

Нет, «переодевшись» — это звучит, как если бы она переодевалась на бал…

Чтобы не быть самой собой,

Я изменила облик свой,

Переоделась я мужчиной…

Нет, нет, нет. Я заиграл балладу с самого начала; иногда довольно просто пропеть то, что уже готово, и следующая строчка приходит сама собой.

Лишь боль в груди, когда земля

Копну его волос покрыла,

Лишь боль в груди моей, когда

Я уходила от могилы.

И стала я совсем другой… Но как дальше?

Я даже не услышал, как впорхнул голубь. Но когда с губ моих сорвалась фальшивая нота, я раздраженно вскинул голову и увидел, что птица сидит на краешке мраморного фонтана. Голубь, несомненно, наблюдал за мной.

— Любимый мне построил дом, — снова пропел я, — и мы чудесно жили в нем.

Песня лилась и лилась, и тут голубь снова заплакал кровавыми слезами.

Не нравится музыка, лети себе и сиди на каком-нибудь другом фонтане, сердито подумал я. Но играл дальше:

— И вот она имя свое сменила… И вот ей прежняя жизнь постыла… И вот она в путь далекий пустилась…

— Господин, — настойчиво позвал бесполый голос невидимки, приведя меня в бешенство, — вы непременно должны поесть.

Вспылив, я развернулся, чтобы оттолкнуть поднос, висевший в воздухе, и порезал большой палец фруктовым ножом. Зашипел сквозь зубы — жаль, никак нельзя от души выбранить бестолкового слугу, который так неудачно держал нож! Затряс рукой от боли. Капли крови полетели в воздух. Я прижал подушечку пальца, чтобы унять кровь. К моему удивлению, слуга не спешил с извинениями и перевязать мне руку тоже не торопился. Голубь унял слезы, неуклюже спустился с краешка фонтана на каменные плиты и вперевалку заковылял ко мне, спеша к капле крови — моей крови, — и склонил над ней головку.

Так вот чем питается этот голубь…

Я встал, вздрогнув от страха и отвращения. Хотел отогнать птицу. Подумать только, я дважды сыграл этому голубю отменную балладу!

— Нет, господин! Не надо!

Вскрик слуги не спугнул голубя, но я застыл. Никогда раньше невидимка не смел противоречить или приказывать мне.

Вдруг голубь заговорил.

— Увы, увы, тот день… Элеанор…

То был мужской голос, голос обитателя моих краев.

— Элеанор… настал тот день…

Я едва удержался, чтобы не заговорить с ним. Забыл о ране — рука так и повисла. Белый голубь ковылял ко мне на уродливых лапках, все ближе и ближе, а я замер и ждал. Вот голубь подошел совсем близко к моим ногам и омочил клюв в моей крови — она так и капала у меня с руки.

— Элеанор, Элеанор, любовь моя.

И меня наконец осенило. Моя кровь — вот что дало голубю дар речи. Точно так же было и с призраками древних. Я нажал на ранку, чтобы она приоткрылась и кровоточила сильнее, и алые капли закапали наземь. Голубь пил. Но он все твердил те же горестные слова — и ничего больше.

Я поискал глазами поднос и схватил нож. Резать пальцы было нельзя — мне ведь еще играть на арфе. Поэтому я вскрыл жилу, как лекарь, когда делает кровопускание. Кровь так и полилась на каменные плиты, и голубь жадно припал к ней.

— Время… — жалобно простонал он. — Время уходит, срок мой истекает. Мне не добиться, чтобы они увидели… чтобы они услышали… Элеанор, любовь моя, радость моего сердца… ради тебя я отказался от дороги в рай, ради тебя пересек кровавую реку, ради тебя ношу это обличье и вскоре утрачу душу, ради тебя, ради тебя, тебя, тебя-я-я-я…

Человеческий голос превратился в голубиный стон.

Я сделал еще надрез; но, кажется, теперь я уже знал всю историю и понял разгадку.

— Я не мог перенести, как она плакала на моей могиле… Мой неупокоенный дух пылал жаждой мщения и мучился жалостью… Месть, месть… ее мать должна умереть, умереть… Моя Элеанор должна жить, жить… к ней должны вернуться молодость и женское обличье…

Жил на свете рыцарь. Женился он на прекрасной и умной девушке… и жили они счастливо…

Она обрезала волосы, сменила имя Элеанор Прекрасной на…

Так вот ты каков, Охотник со своими загадками! Что стало с рыцарем, спрашиваешь ты? Ты гнал его по всему эльфийскому лесу, гнал на своем вороном коне, лживый негодяй!

Я снова надрезал руку. Я не лекарь и опасался, как бы не потерять сразу много крови.

— Им никак не увидеть, им никак не услышать… Я могу орошать землю кровавыми слезами, но мне не произнести ни слова. Я мертв, Элеанор, мертв, беспомощен, я не могу тебе помочь, мертв и бессилен, и время мое на исходе.

— Время еще есть! — пронзительно и пылко вскрикнул мой слуга-невидимка. — Ты не понимаешь. Тебе нужно вернуться в Срединные земли, где годы идут медленно. Тогда у тебя еще останется время.

Но пусть даже он получит все время в мире, что ему с того, если бедняжка лишен дара речи? Бедный безголосый голубь… ты обхохочешься, если увидишь его…

Дай ему голос Томаса…

Я охотно ссудил бы ему свой голос; но ведь и я здесь лишен дара речи — у меня остается только дар песни.

Я мог сложить для него эту песню. И только. Но если устроить так, чтобы король, у которого Элеанор служит сенешалем, услышал песню и узнал правду, если мать Элеанор изобличат и правосудие свершится, тогда рыцарь обретет покой и заклятие спадет с него.

Лишенный дара речи, я не мог растолковать им все это, а потому взял арфу и заиграл новую песню, чтобы выразить свое желание.

— Да, — срывающимся голосом сказал мой слуга. — Возвращайся, а Томас закончит твою песню. Мы отыщем способ. Не отчаивайся.

Томас? Теперь невидимку как подменили — он был полон сострадания и твердости. Разумеется, он знал мое имя; должно быть, ему сообщила королева или даже Охотник. Да и какая разница; чьи бы распоряжения ни передавал мне невидимка, главное, что сейчас мы оба на стороне рыцаря.

Теперь я знал ответ на загадку Охотника. Но ответ этот порождал еще больше вопросов. Когда мы с королевой встретили Охотника в лесу, яснее ясного было, что ему надо от голубя. Охотник хотел, чтобы рыцарю не удалась его затея и чтобы душа бедняги осталась плененной в голубином тельце, и тот пал бы от стрелы Охотника. Всем известно, что эльфы забавляются охотой на неупокоенные человеческие души: в