для того, чтобы разгадывать его загадки или чьи бы то ни было еще. Так я полагал поначалу.

Родилось у них дитя, и жили они счастливо… Мать его жены была ревнива и завистлива… Дочь похоронила своих убитых, а затем сделала нечто странное…

Все те тягостные дни напролет я просиживал у себя в покоях и ждал, что меня позовут, но меня не звали, или беспокойно блуждал по холмам вокруг замка: я надеялся прогулками избыть неутоленное желание, а иногда отправлялся на луг, где бродили призрачные влюбленные — мне хотелось побыть подле них, они были счастливее меня.

И вот тогда-то история, поведанная Охотником, вновь пришла мне на память.

Но она явилась не искать правосудия, а поступить на службу… И служила она так верно и хорошо, что дослужилась до сенешаля…

Женился он на прекрасной и умной девушке.

Мне все не удавалось выбросить эту историю из головы. В ней была красота и трагичность; но не было конца. Может, потому-то она и не давала мне покоя. А может, тут таилась причина более скверная, и в ход пошла эльфийская магия. Один раз я уже поддался чарам, когда под эйлдонским деревом поцеловал королеву в губы, хотя она и предупредила, что тело мое покорится ей. Казалось, тогда следовало быть умнее и не попадаться в ловушку, но королева обворожила меня, а я ведь знал сказания и легенды.

К примеру, «Голубой сокол» — эту историю я рассказывал сам. Поехал некий принц охотиться, да на беду привез домой перо голубого сокола, а мачеха наложила на принца заклятие и сказала: «Не знать тебе ни сна, ни покоя, покуда не добудешь мне птицу, из чьего оперения это перо». И пришлось принцу преодолевать страшные опасности и тяготы, пока не исполнил он волю колдуньи-мачехи.

Но и тогда у меня в мыслях не было, что я и сам попал внутрь истории. Опутан ли я чарами Охотника или просто томлюсь от скуки и ожидания?

Следовало спросить об этом королеву, но, когда я был с ней, загадка, Охотник, тайна чар — все казалось пустяками.

Одно только помешало их счастью: мать его жены наняла шайку негодяев…

Но наедине с собой я снова и снова возвращался мыслями к неразгаданной тайне.

Что стало с рыцарем?

Как, скажите на милость, — впрочем, ждать ли милости от Охотника, — мне отыскать отгадку?

Поскольку история не давала мне покоя, я решил поиграть с ней на свой манер. Из нее выйдет начало баллады — печальной истории о зависти и убийстве. Были в ней образы, глубоко меня трогавшие: вот молодая вдова в одиночку хоронит убитого мужа и свое дитя, вот, утомленная долгой дорогой, является к королевскому двору… Я взялся за арфу, коснулся струн и вот уже подбирал мелодию и слова.

Мелодия возникла быстро — печальная, но настойчивая. Я вспомнил о другой истории, которую когда-то слышал, подлинное — о воинах, мечами рывших могилы для павших товарищей.

Она мечом могилу рыла,

Мечом, который погубил их,

И стала саваном пеленка

В крови убитого ребенка…

Мрачно, но годится. А теперь за кровавыми образами представим пронзительную печаль.

Она мечом могилу рыла,

И не осталось больше силы,

Лишь боль в груди, когда земля

Копну его волос покрыла,

Лишь боль в груди, когда она

Прочь уходила от могилы.

Впервые за много дней я обрел душевный покой здесь, у себя в саду. Я закончу эту песню, подумал я с угрюмой решимостью, а потом сыграю ее господину Охотнику на пиру перед всем королевским двором, перед всеми эльфами. Будет знать, как истинные менестрели поступают с загадками!

Только вот как бы начать балладу? В моем распоряжении были обычные зачины: «Жила на свете прекрасная дама», или «Жил на свете храбрый рыцарь», или «Послушайте, добрые люди, о чем я вам пропою…» Нет, не годится, такой сюжет требует необычного зачина. Столь же сильного, как сами стихи, которые у меня уже получились, но тем более нежного, что в балладе речь идет о крови и смерти.

Любовь построила ей дом,

Цвели ромашки под окном,

На свете самый лучший дом,

Когда с любимым ты вдвоем…

Да, вот так хорошо. Дом, любовь, разлука… Но чего-то недостает. Получается какая-то отстраненность, вся баллада точно далекая картина, которую видишь из другой комнаты. Истинная поэзия не такова. История, рассказанная Охотником, была мне куда ближе — и будь я проклят, если позволю ему оказаться лучшим рассказчиком, чем я! Неужели мне не по силам сложить балладу, встревоженно спросил я себя. Неужели силы мои исчерпаны и все лучшие песни уже в прошлом? Неужели это все, на что я способен?

Разумеется, сложить балладу труднее, чем рассказать историю. Нет, я никогда я не мучился в поисках рифм; напротив, они даются мне слишком просто и нередко грозят испортить сюжет, потому что в рифму просится всякая легковесная чепуха и песня получается незатейливая. Я же искал сейчас такой поворот истории, который бы заставил слушателя ощутить, что он сам — ее часть. Подумав об этом, я рассмеялся.

Любимый мне построил дом,

И мы чудесно жили в нем,

Ведь самым лучшим будет дом,

Когда с любимым ты вдвоем.

Как просто! Едва только я сравнил себя с Охотником, следовало сразу понять: вот она, разгадка. Прежде чем мне приходит на ум что-то удачное, я неизменно успеваю возненавидеть себя. Я последую за дамой, проникну ей в сердце, переживу все, что чувстовала она:

Не в силах злобу превозмочь,

Убийц послала мать в ту ночь.

Разрушен дом, погас очаг,

Мой рыцарь пал от их меча.

Ведь это как-никак ее история — о том, как все, кого она любила, умерли.

Со мной не сделав ничего,

Убили сына моего.

Заснул навеки мальчик мой,

Мне не хотелось жить самой…

Я пел снова и снова, пока не убедился, что заучил наизусть уже сочиненные строки. Я снова и снова повторял мелодию, изменил несколько нот. Я азартно искал новые трюки, украшая мелодию, чтобы она стала богаче.

— Господин, — за спиной у меня возник прислужник-невидимка. — Вот вам поесть.

Но я помотал головой — не хотел отрываться от музыки.