бы мне помочь, но ведь он назвал меня братом. Да, вот с кем нас двое, да еще голубь, несчастный убитый из нашего числа, из числа людей. Да, судьба моя была в руках королевы, и только в них. Но от этого она не делалась человеком.

Имя Охотника вертелось у меня на языке. Обвинить во всем его, и пусть госпожа решает, что делать, и пусть сражаются, как принято у старшего народа. Но нет — это моя битва, не ее.

Я вспомнил, как она сказала тогда в лесной чаще: «Этот голубь из моих». Выходит, рыцарь заключил сделку с королевой? Неужели моя прекрасная госпожа заточила душу убитого в обличье голубя? Быть может, она не думала поступать жестоко; я лучше прочих знал, что она порой смотрит на мир иначе, чем смертные. Правила магии были суровы. Если она сама наложила на рыцаря заклятие, то, возможно, даже ей его не разрушить.

— Итак, Томас?

Выход нашелся легко: у нас, людей, есть свои хитрости, а эльфы могут выучиться притворству, да не все. Съежившись с самым несчастным видом, я припал к ней.

— Да, — притворно всхлипнул я. — Молю, не сердись на меня, я этого не перенесу. Ты нужна мне.

— Что ж, — смягчилась она. — Что ж… но не смей мне лгать, милый. Ради своего же блага. Я вовсе и не сержусь…

— Как ты можешь такое говорить… — Теперь я и правда едва не плакал. — Как ты могла усомниться, что я люблю тебя, что доверяюсь тебе? Ты хочешь, чтобы мое сердце подали тебе на блюде, рассеченным надвое? Я мучаюсь каждую минуту, которую провожу без тебя! Я в жизни не испытывал ничего подобного — ни с кем, никогда. Говорю тебе такое, чего никому никогда не говорил. Что еще ты от меня хочешь?

Я не лгал ни единым словом. Но, говори я в тот миг от всего сердца, никогда бы ничего этого не сказал. Знала королева это или нет, или человеческие страдания щекотали ее эльфийские чувства, но она совершила нечто ужасное — расхохоталась над моим горем. Я затрясся; когда она отняла мои руки от лица, я тоже смеялся. Мы катались по необъятной постели в приступе глупого веселья.

Она отстранилась первой. Усмехнулась мне из-под спутанных волос.

— Что ж, пусть будет так. Только что бы ты ни сделал, не повторяй это снова. Я ведь все узнаю, разумеется.

Разумеется. Но что я мог, кроме как петь?

— Госпожа моя, прелестная госпожа, — сказал я, — неужели ты могла подумать, будто я совершу такое, что ты меня отвергнешь?

Потом я оставался с ней весь тот день или всю ту ночь — по меркам Страны эльфов. А когда возвратился к себе в покои, где стояла вечная предполуденная пора, то раны у меня на руке зажили, и лишь несколько крошечных шрамиков белели там, где кожу взрезало лезвие ножа.

Я снова взялся за ту балладу. Мелодия мне не разонравилась — добрый знак.

Потом свое сменила имя.

Мужчиной Вильямом с другими

Служила королю, и вдруг

Я лучшим стала среди слуг.

Вот тогда-то ко мне и явился Охотник. Он держал за руку мальчика с оленьими глазами, который как-то уже приходил сюда; и оба перебрасывались бесстыдными шутками. Когда я вошел в комнаты из сада, Охотник как раз шлепнул мальчишку.

— Зяблик, подожди снаружи. Вечно ты болтаешь, не закрывая рта.

Мальчик легче перышка порхнул в сторону.

— О, Огненный, как я могу оставить тебя наедине с этим созданием?

— Но меня защитит Томас! — Все как всегда. Охотник забавлялся, называя меня истинным именем. Но тогда кто же «это создание»? Мой бедный прислужник-невидимка?

— Ладно, ступай, но жди неподалеку. Тут тесновато и для одного.

Зяблик выплыл, и незримая рука захлопнула за ним дверь, а я улыбнулся: они с моим невидимкой друг друга не жаловали.

— Ну, Томас… — Охотник, не дожидаясь приглашения, устроился на одном из моих стульев и неспешно закинул длинную ногу на ногу, щеголяя высокими сапогами. — Как подвигается моя загадка?

Я вспылил, но скрыл свои чувства, чтобы не заговорить сгоряча, и лишь покачал головой.

— Ты забыл о ней, забросил ее, отвлекся на что-то поинтереснее? — лениво спросил он. Я знал — он не может мне навредить. Королева этого не допустит. — Что скажешь, Томас? — Говорил он ни дать ни взять как заносчивый учитель с мальчишкой-учеником. Явился без приглашения; я ему не школяр и не позволю, чтобы меня отчитывали в моих собственных покоях.

Но едва я притронулся к дверной ручке, как обжегся.

— Попозже, — невозмутимо произнес Охотник. — Ты не хочешь знать, где я побывал?

В его ладонях возник стеклянный шар. Я никогда не видел такого совершенства. Помимо собственной воли я потянулся к нему — рассмотреть поближе. Внутри светилась картинка — так это всего лишь эльфийская игрушка! Но, когда я пригляделся, картинка ожила. Я словно смотрел на мир людей откуда-то с вершины горы, с высоты орлиного полета. Передо мной предстал юноша с нежными мальчишескими чертами. Он неподвижно стоял посреди розового сада, держа в руках золотую чашу. Пепельно-каштановые волосы его падали почти до плеч, а отменно скроенная одежда облегала тело и стройные ноги. Вдруг он вскинул голову, точно что-то услышал, и взглянул прямо в стеклянный шар, на миг встретившись большими серыми глазами со мной. Затем откуда-то появился холеный мужчина в богатом охотничьем наряде, но разгоряченный и растрепанный, — значит, охота закончилась. Юноша подал своему господину чашу, тот отхлебнул, но все продолжал взбудораженно что-то рассказывать, бурно размахивая руками, возможно, описывал, как ускользнула добыча, и, судя по его жестам, речь шла о птице, хотя, если то была соколиная охота, соколов уже успели рассадить по клеткам. Господин то и дело притрагивался к плечу юноши, подчеркивая сказанное, — пожалуй, слишком часто, на мой предубежденный взгляд. А юноша слушал и слушал, не отводя от него ясных серых глаз.

Наконец охотник и его свита скрылись, и юноша остался в саду один. Минуту-другую он смотрел им вслед, затем вошел в замок и отдал чашу слуге, а сам поднялся по лестнице в маленькую спальню, где и принялся раздеваться. Под мужской одеждой скрывалось женское тело; скверно было, что ее, таившуюся от чужих взоров, мы увидели обнаженной. Да, Элеанор, возлюбленная рыцаря, была прекрасна. Да, она любила короля. Тронутый до глубины души и возмущенный тем, как грубо Охотник нарушил ее тайну, я отвернулся. Но эльфийский лорд одним броском цепко перехватил мою руку и резко сунул стеклянный