ослепит тебя и ты в отчаянии пожелаешь, чтобы срок поскорее истек, и затоскуешь, как бы вновь ступить на землю смертных. Но Страна эльфов, Эльфхейм, край волшебного народа… Что заполучила, то она не отпускает. Не обманывайся: она жаждет тебя так же, как ты возжаждал ее. Служи мне на совесть, и по прошествии семи лет я дарую тебе свободу. Но я налагаю на тебя запрет: пока ты в нашем краю, не промолви ни слова, иначе никогда больше не ступать тебе по Срединным землям. Ты вправе говорить со мной, Томас, и только со мной одной, и тебе дозволяется петь перед гостями в моем пиршественном зале, ибо для того я и привезла тебя из мира смертных. Но, если кто другой заговорит с тобой — в лесах, в лугах, под сводами моего замка, смотри, никому не отвечай, кроме меня.

Отправиться в Страну эльфов, отказавшись от дара речи? Немыслимо и жестоко! Ведь я всю жизнь владычествую над словами. Скверная шутка — меня она не рассмешила.

— Госпожа моя, — горячо возразил я, — мне известны все песни о Стране эльфов и музыкантах. Нив одной из них не встречал я подобного условия.

Она шедро улыбнулась.

— Но это твоя история, Томас, и конец ее ты не знаешь. А поскольку ты столь сведущ в преданиях о волшебном народе, мне нет нужды добавлять, что на всех смертных налагается запрет — в Стране эльфов им нельзя съесть ни крошки. Но не страшись, о тебе позаботятся, и с голоду ты у меня не умрешь.

Я снова ощутил, что теперь она — моя повелительница; судьба моя в ее руках, и если она ставит условия, мне надлежит повиноваться, как я и прежде всегда или почти всегда повиновался приказам высших. Что мне оставалось делать? Лишь с достоинством поклониться и сказать:

— Как тебе будет угодно, госпожа.

Над далеким холмом колыхался туман. Невзирая на все, что королева сказала об участи, ожидающей меня в Стране эльфов, сердце мое рвалось туда, на дорогу в этот край.

Королева свистнула коню, и великолепный скакун послушно подбежал к ней — ему, как и мне, не терпелось в путь. Но королева эльфов еще помедлила и постояла в саду, теребя в руке венок из осенней листвы. Потом, пожав плечами, забросила венок высоко на верхушки деревьев, вскочила в седло и помогла мне усесться позади.

Дорога к замку начиналась в траве у нас под ногами. Конь больше не летел по воздуху — он шел обыкновенной рысью. Вокруг расстилались зелень и синева, поля, деревья, далекие холмы. На сердце у меня было легко, и я запел весело и беспечно, как не певал с детства:

Поставлю, красотка, пять сотен монет

На то, что сказать мне не сможешь ты «нет»,

Что на холме, где цветёт молодая ветла,

Потерять всё то, что так берегла…

Королева эльфов рассмеялась и подтянула припев:

О ветла, ветла моя, ветла!

Впереди показалась речка, а через нее был перекинут прелестный горбатый каменный мостик. Когда мы перебрались на тот берег, я спросил:

— Госпожа, в этих краях никто не живет?

Она повернулась и глянула на меня насмешливо.

— Томас, обитатели здешних мест повсюду вокруг! Неужто ты их не видишь?

Жар бросился мне в лицо от стыда.

— Нет, госпожа.

— Ты должен научиться смотреть зорче. Со временем получится.

Я пригляделся, но по-прежнему никого и ничего не замечал. Мы ехали буковой рощей, и солнце бросало косые золотые лучи сквозь белую колоннаду стволов и зеленые кроны.

— Взгляни вот на то дерево, — негромко произнесла королева, кивком указав мне, куда смотреть. — Но только смотри искоса.

Я отвернулся и краем глаза уловил слабое мерцание — то мерцали серебристые волосы и белый наряд женщины, стоявшей у дерева.

— Ты видишь?

— Да, она…

— Она из моих.

Из числа зачарованных ею? Из ее свиты? Ее дитя? Я снова взглянул — украдкой, искоса, и увидел, как нимфа показала жест, у нас, людей, почитаемый грубым.

Королева эльфов рассмеялась.

— Весть о твоем появлении опередит нас. Помни: ни с кем из них — ни слова.

Я послушно промолчал, но не утерпел и ответил нимфе не менее грубым жестом.

— Какой ты еще мальчишка, — сказала королева, ничуть не рассердившись.

— Но я здесь и чувствую себя мальчишкой, — прямо ответил я. — Мальчишкой на приволье. — Я припомнил кое-что из самых буйных своих развлечений; пустился рассказывать королеве, как ввязывался в разные истории и как выпутывался из них… Она слушала, не выказывая скуки. Из меня одна за другой сыпались истории, о которых я давно позабыл. И, рассказывая, я краем глаза начал замечать обитателей волшебной страны. Некоторые были высоки и величественны, как сама королева, другие — совсем крохи, и я принял бы их за птиц, не знай я, что они из волшебного народца. Я понял, что они показываются, только если поглядывать искоса; стоило взглянуть на них прямо — и они мигом исчезали.

В этом лесу не звучало птичьего щебета, да и самих птиц не было видно. Я различал лишь звон серебряных бубенцов, лишь цокот копыт по дороге, лишь шорох ветра в листве и далекий лепет ручья — и свой неумолчный голос: я говорил и говорил, рассказывая королеве все о прежней своей жизни в мире детства, который давно остался в прошлом — в словах, мыслях и памяти.

Королева охотно расспрашивала меня:

— А кошка Пушинка и мышей умела ловить?

Я было начал ответ, но услышал свой голос и осекся:

— Госпожа, — запинаясь, сказал я. — Я…

Что, что я творю — надоедаю рассказами о своем прошлом королеве эльфов? Что я здесь делаю? Отчего с такой легкостью согласился поцеловать ее под деревом, почему, не оглядываясь, отправился с ней прочь из своего мира в этот?

— Прости меня, — я снова запнулся, потом перевел дыхание и, стараясь говорить с достоинством, продолжал: — Лучше бы мне не болтать ерунды.

— Мне кажется, это не так, — ласково убеждала меня она. Потом рассмеялась. — Томас, ты ведь думаешь, что во власти чар? Верно?

Терпеть не могу, когда надо мной смеются. И как тут не подумать, что ты зачарован, скажите на милость?

— Ты не понимаешь, — снисходительно и мягко произнесла королева. — На тебе нет никакого заклятья. Но сейчас ты мой — и что нравится мне, понравится и тебе. А мне нравится тебя слушать. Так говори.

— Что, если я не желаю говорить?

— Тогда, разумеется, ты будешь молчать.