и горький воздух осени и смотрел, просто смотрел туда, где расстилались просторы холмов и неба и где внизу, в долине, блестела река. В чистом воздухе Эйлдонских холмов звук разносится ясно и звонко, и я слышал, как в дальней дали блеют овцы и как ветер, шепча, пробирается в траве. То был приветливый голос, но он беседовал не со мной, и ему нечего было мне сказать.

Думал ли я о чем? Разве о том, какое безумие — покидать эти края. Здесь жизнь моя стала такой, какой никогда не была раньше. Здесь меня окружали те, кто был мне по сердцу, кто ничего от меня не хотел; а сами они тревожились, жарко мне или холодно, голоден я или сыт, грустен или весел, — ради меня самого, а не ради моей музыки. Да, я все твердил себе, что они и ко всякому другому так же добры и не я один пробуждаю в них заботливость; но то было трусливое оправдание, ведь я знал, что приняли меня как родного и всем сердцем прикипели ко мне, а я — к ним. Конечно, так я размышлял только о Мег с Гевином, ведь с Элспет меня связывало уже нечто большее, чем простая доброта и приязнь.

Началось все само по себе, помимо моей воли — да у меня и в мыслях ничего подобного не было. Девушка мне нравилась, меня к ней влекло; но на сей раз желание росло и росло, а я не утолял его. Не хотел поступить с ней бесчестно, и не только потому, что тогда путь в эти места был бы мне навек закрыт. Элспет была совсем не то, что податливые дамы и девицы, которых я встречал; она была так невинна, так яростно оставалась собой. Сначала поддразнивала меня, высмеивала, как любая деревенская девчонка, а потом вдруг — такая доверчивость, птичье гнездо, живое сердечко, что бьется у меня в ладонях. Да, она по-прежнему была щедра на шуточки и колкости, но открыла мне душу. С ней я чувствовал, будто мне задали вопрос и я дал на него верный ответ. Мне хотелось не расставаться с Элспет ни на миг: говорить с ней, любоваться ею, и чтобы она меня смешила. Мне хотелось защитить ее от всех на свете — и от себя самого в том числе.

Когда я пытался поразмыслить об Элспет, мысли у меня туманились и путались. Меня сразу к ней тянуло, и душой, и телом: думать о ней означало устремиться к ней, а на том и конец всяким раздумьям. Но я вспомнил, что скоро мне отправляться ко двору, и раньше, чем собирался. Надо было еще сочинить песни для рождественских торжеств и мелодии для танцев; а проходя через Стерлинг, я заказал себе праздничный наряд, и, поскольку в моде сейчас была облегающая одежда, надо было еще наведаться на примерку. Одна графиня сказала, что хотела бы видеть меня в синем, а потом до меня дошли вести о ее недавнем вдовстве… И была еще дочка старшего конюшего, которая вдруг взяла да подросла — еще год назад играла в мячик, кидая его о дворцовую стену, а уже глядь — чуть я за арфу, она затаится в зале и слушает. И я обещал королеве новый венок стихов о том, чем разнится любовь, которой рыцарь обязан любить супругу, и какой обязан — возлюбленную. Стихи эти у меня завязли на месте и нипочем не желали идти дальше. Элспет я все рассказал про рождественские празднества в королевском дворце: и про пироги, выпеченные в форме лебедей, и про лебедей, которых подавали на стол, придав им вид василисков.

Не знаю, правда, поверила мне Элспет или нет… А как бы хотелось взять ее ко двору, чтобы она полюбовалась на эти диковины своими глазами! Невдалеке по склону холма что-то промелькнуло. Я выпрямился и застыл от изумления. Казалось, королевский двор сам прибыл за мной, выплыв из моих грез, чтобы отвлечь меня от них. По холму ехала всадница на великолепном белом скакуне. Она почти уже поравнялась со мной; верно, я и правда погрузился в грезы, если не услышал ее приближения, потому что грива и упряжь коня увешаны были серебряными бубенчиками, и звон их заглушал журчание реки, а копыта коня выбивали дробь по сухой земле.

Я вскочил, тотчас вспомнив о придворных манерах. На фоне серой осени с пожухлой травой всадница сияла, точно весенний день. Платье у нее было цвета молодой листвы, а распущенные волосы светились как лучи утреннего солнца. В сравнении с ней весь мир поблек.

Миг — и я узнал ее.

— Лилли! — вырвалось у меня. — Какого дьявола ты примчалась сюда за мной?

Смех всадницы был подобен журчанию ручья.

— Вглядись получше, Томас. И не поминай лукавого.

Я присмотрелся. Рядом с ее волосами паутина показалась бы грубой, а алмазы — тусклыми. И в этом золотом ореоле лицо ее светилось неописуемой красотой, и умом, и теплом, и состраданием — всем сразу.

Вновь узнав ее, я благоговейно пал на колени в сухую траву.

— Моя королева…

— О, Томас!

— И королева небес. Помилуй меня, Пресвятая дева…

— Ах нет же, — печально отозвалась она. — Вглядись еще раз, Томас.

Я взглянул пристальнее и увидел ту, что своей красой затмевала всех женщин на свете. Белый конь тряхнул головой; в пышной гриве его зазвенели серебряные бубенчики.

— Госпожа, я не знаю вас, — сказал я.

— Но я знаю тебя. Ты Томас-Бард, Томас — проворные пальцы, Томас — острое словцо. Я хочу, чтобы ты сыграл мне, Томас, ибо слава о твоем даре дошла и до моих владений. Играй мне, пой мне, Музыкант. Расскажи мне свои истории.

Я взирал на нее и понимал — она говорит правду. К чему ей лгать, ей, свободной как ветер, но твердой, как камень? И еще понимал я, что всем моим историям не тягаться с любой, что знает она.

— Как, — рассмеялась дама, — неужто тебе больше не в радость молва о твоей славе?

Губы у нее были алее ягод.

— Вижу — не в радость. И слова тебе не в радость, Музыкант?

Слова казались хрупкими и зыбкими — совсем не то, что гудение горячей крови у меня в ушах. Да и к чему ей слова? Если бы только я мог совлечь ее с коня, совладать с ее шелками, губами и словами — всю ее взять прямо в траве, вот тогда я утолил бы свое желание.

— Если подумаешь как следует,