отбыл, за Элспет начали увиваться местные парни, но я-то знал: им бы башмаки поберечь и не трепать подметки понапрасну. Элспет сиживала с Мег у очага или за ткацким станком, работала в поле или на дворе, а над ухажерами только подсмеивалась. Все они как один были из местных и помнили ее еще совсем малюткой. Никто ей не годился: один слишком тараторил, другой тянул слова; один был высокий и тощий, словно майский шест, другой приземистый и коренастый, точно гном, нет, два гнома… Целыми днями она щебетала и веселилась, а потом вдруг как найдет на нее печаль, и сидит девчушка темнее тучи, трудится, не покладая рук, точно от этого зависит, выпустят ее из заточения или нет. С тех пор, как ушел Томас, протекала неделя за неделей, и вот уже Элспет стала поглядывать на ухажеров благосклоннее, да только так никого и не выбрала: нынче в воскресенье с одним прогуливается, в следующее — с другим.

— Никто мне не по сердцу, Мег! — в отчаянии жаловалась она. — Не выйдет из меня жены! Пойду лучше в монахини.

— Погоди, дай срок, увидишь, — ответила ей моя мудрая женушка, да так ласково, как обыкновенно не говорит. — Просто дай срок.

Томас-Бард вернулся осенью, после сбора урожая, но еще до Дня Всех Святых. Пришел он на своих двоих, но разряженный в пух и прах что твой принц, сплошь яркие цвета да вышивка; арфа и та лентами убрана, а сапоги-то стоптаны. Сам полон весельем, а заплечный мешок — подарками. Разложил он их перед нами этак гордо, ну точно котенок, который поймал мышку и принес хозяину прямо в постель, в ноги.

— Я иду в Роксброх, — говорит, — там будет большое состязание менестрелей, я вам рассказывал.

Тут мы поняли, что останется он всего на две недели. Оно и лучше было, знать заранее, особенно для Мег, чтобы ей не гадать, когда Том тронется в путь. Очень уж она прикипела к этому малому, прямо всем сердцем. Это и понятно, своих-то детей у нас нет. А у Тома ежели и имелись родители и семья, так он о них ни словечка не говорил. Потом только Элспет рассказала нам, что Томаса растил брат, ну совсем как ее саму, только у него брат был не такая добрая душа, как Йэн, а жена брата рада-радешенька была, когда мальчишка сбежал из дому со слепым арфистом — подался к нему в ученики.

Кто чудно принял Томаса, так это Элспет. Она вся вроде как погасла и сникла. Ухажеров своих перед Томасом не высмеивала и не передразнивала, хотя он бы на такое полюбовался со всем своим удовольствием, — напротив того, молчала о них молчком, ну а если нам с Мег случалось обмолвиться, ярилась, как сердитая курица. Даже я и то заметил, как старательно она в эти дни убирала свою рыжую гриву — расчешет, уложит в косы, еще и ленты вплетет.

— Голубые — очень славно, — скажет, бывало, Том, — у него на такое глаз был острый.

— А, пустяки, — отвечает девчушка и хлопочет себе по дому, а на него и не глянет.

Но прошло несколько дней и как отрезало, а она больше к нам носу не кажет. Лето выдалось погожее, но Том теперь все норовил посидеть в доме. Хорошо с ним было, но невесело. За холм к Элспет он и не ходил, точно его там не ждали. Наконец Мег, а уж она про эту парочку смекала куда как больше моего, взяла дело в свои руки и попросила Тома отнести на Хантслейскую ферму корзинку с яйцами. Тут Том как напустится на нее:

— Отчего ты мне не сказала, что у нее есть милый?

— Не могла ж она ждать тебя вечность, — отвечает хитрая Мег.

Но тут я все испортил — воскликнул громко, так что совсем заглушил ее:

— Какой такой милый? С чего это ты взял, Том?

— Да ведь ее как подменили, — разгневанно говорит музыкант. — На меня и глядеть не хочет, все жеманится и прихорашивается, точно знатная дама. И молчунья какая стала — живого словечка от нее и не услышишь. Яснее ясного, помешалась на каком-нибудь молодом дурне. Зря вы мне не сказали.

— Годы их такие: взрослеют быстро, оглянуться не успеешь, — бодро отвечает Мег. Но я-то услышал, как моя хитрушка тихонечко фыркнула, чтобы не рассмеяться в голос.

Но только нашим молодым не довелось поладить. Жена Йэна как раз родила, так что для Элспет всегда находилась дома работа. А Томасу надо было тронуться в путь еще до крестин. Экая жалость! Потому что слыхал я — хорошие крестины самый подходящий случай помириться.

* * *

Томас пообещал вернуться весной и слово свое сдержал. С лица бледный, усталый, хоть и сказал, что состязание удалось на славу, и показал нам кольцо, пожалованное ему королем, а также подарки и безделушки, полученные от знати.

— На Пасху прибудет из Франции королевин брат, кардинал, — сказал он кратко. — Я должен буду представить новую песню.

Пожелал нам добрых снов и проспал всю ночь и весь день напролет.

На славу и почести ему жаловаться не приходилось, и верно, песни его и музыку повсюду ценили по заслугам. Но только очень уж он в те дни был изможденный с виду и весь в себя ушел, а Мег только и делала, что закармливала его разными кушаньями. Я глядел на Тома — и вспоминалась мне его же собственная баллада о скрипаче и эльфах.

Но как он ни притомился, а без музыки нас не оставил; охотно играл давние свои песни, которые были нам так по нраву. По крайней мере, со слов Томаса выходило, что они сложены на старый манер, а не на новомодный.

— Видела бы ты, Мег, какие сейчас носят уборы, в голос бы хохотала. Дамы красуются в таких высоких шляпах, что, входя в двери, вынуждены сгибать шеи, точно лебеди, — и он прошелся за дверь и обратно, смешно приседая и склоняя голову. — Ну а кое-кто из них больше смахивает на гусынь, у которых подкашиваются лапки!

— Не тебе осмеивать моду, Томас-Бард. На себя погляди: в ухе серьга болтается, будто тебя цыгане одарили!

Он тронул пальцами маленькое золотое колечко в ухе.

— Да, хлопотунья Мегги, я знал, тебе она понравится. Ее все дамы хвалят. Может, в другой раз, как пойду к вам, мне ее снять — еще на том берегу реки, заранее?

— Делай как знаешь, — сухо отвечала Мег, но смотрела на него ласково, это всякий бы