Песни им нравятся. Но только больно ты храбр — сначала петь о них и называть их как есть, а потом над ними же потешаться!

— Элспет! — Томас прикинулся удивленным. — Можно подумать, ты защищаешь доброе имя друга. Неужто ты сама видела, как они лакают молоко из блюдца вместе с кошкой или танцуют у Эйлдонского дерева майским утром?

— Разумеется, я их не видела! Они показываться не любят… мало кому удавалось на них поглядеть.

— Мало кому — это верно.

— Ну а я никогда не видела твою французскую королеву! — вспыхнула Элспет. Разобрало ее не на шутку. Кому понравится, если тебя считают за дурочку. Если он со всеми женщинами обращается так, как с Элспет, то не знаю уж, откуда у него слава сердцееда. Но, может, он только с ней так держался. Ему нравилось ее поддразнивать, а только всякий видел — для девушки это все не шутки. Сам я о тех, Иных, наслышан немало, а видеть их не доводилось, но мало ли что бывает.

— Так вот, французскую королеву твою я в жизни не видала, а знаю, что она есть на свете, — пусть и с твоих слов, потому что ты видел ее собственными глазами!

Эти самые глаза смотрели на Элспет ох как пристально — прямо насквозь прожигали. Ну, а она ничегошеньки не заметила, а может, прикинулась, что не заметила, потому как очень разозлилась. Поглядеть на нее — ну и картина: волосы растрепались, так вокруг головы и колышутся, а глаза полыхают.

— Для тебя, Томас, это все одни слова да истории — и эльфы, и королевы, и что угодно, просто баллады да предания, чтоб тебя слушали. Сам ты в них не веришь, с какой стати мне верить?

— Но ты веришь, — выдохнул он. — Ты веришь во все, во что я поверить не в силах, о мое золото, моя разгневанная богиня.

— Ой, да хватит тебе! — вскричала она. — Перестань! Терпеть не могу, когда ты заводишь эту песню!

— Когда говорю, как ты прекрасна?

— Но это же просто слова.

— Просто слова? Слова важны — ты сама так сказала. Они настоящие, как что угодно на свете.

— Сам ты в это не веришь.

— Но ты веришь. В слова баллады: «И он ее в уста поцеловал, потом своею милою назвал».

Говорит, а сам к ней все ближе и ближе подбирается — как лис к кролику, но и как мотылек к пламени. А она смотрит на него — волосы как пламя, но глаз не отводит — испуганная, но и в то же время храбрая. Томас притронулся к лицу Элспет, потянул ее к себе, мягко коснулся губами ее губ — и не отпускает. Вдруг она отпрянула — и прижала ладонь ко рту.

— Постой! — позвал Том, а она мечется по комнате, хватает свое вязание, шерсть и плаш. Но его и близко не подпустила, а сунула вязанье в свою котомку — и мигом за дверь. Оба они позабыли, что я был тут же, да оно и к лучшему. Хотя если бы они что дурное затеяли, я бы их мигом окоротил.

Дверь за Элспет захлопнулась, а Том застыл и смотрит на нее. Во дворе пес наш поднял лай. В дверь постучали. Томас пошел было отворять, но замер. Я решил ему помочь, говорю «погоди, сам отопру». Он как меня услышал, чуть не подскочил — и к двери. Однако тотчас отшатнулся, потому что увидел, кто стоит на пороге.

— Обереги Господь этот дом, — сказал вошедший. То был цыган-лудильщик, и сразу видать — прожженный жулик, лицо смуглое, морщинистое, а глаза черные, так и горят из-под спутанных косм; вокруг шеи повязан грязный желтый платок, и с нее свисают разные неблагие амулеты и побрякушки.

— Да сохранит Он все под этим кровом от всяческого зла и горя, от лесной нечисти и от козней Благословенных, под холмами живущих.

— Вот уж вовсе не смешно, — сказал ему на это Томас.

— О, сэр, — заканючил цыган, — подайте хоть корку хлеба, чтобы мне, старику, не подохнуть от голода, и пустите обогреться у очага — я и уйду. А ежели у вас найдутся прохудившиеся кастрюли, так я мигом…

Менестрель лишь молча жег цыгана взглядом, так что я поднялся и говорю:

— Вот что, есть у меня холодная каша, я тебя накормлю, а захочешь переночевать — пущу в сарай. Но только знай, у моих собак острый слух, да и я хорошо вижу, так что смотри мне — без затей.

— Нет, добрый хозяин, — смиренно ответил цыган. — Однако позвольте оказать вам маленькую услугу. Я проделал долгий путь и несу вести о том, что творится в восточных краях: о королевском дворе, об отважных рыцарях и прекрасных дамах и о новом договоре с английскими лордами. Есть у меня и превосходные товары на продажу… — Он вытащил засаленный тючок и ткнул под нос Томасу. — Ленточек для вашей разлюбезной, сэр? Любовных амулетов не угодно ли?

Томас оттолкнул тючок так, словно ему протянули раскаленное клеймо.

— Тогда, может, для хозяйки что? — спросил старик-цыган, а тут как раз и Мег вошла.

— А, так ты отыскал дорогу, — говорит она бродяге. — Я тебе и сказала, дом сразу за гребнем холма. Садись, дам тебе поесть, и починишь ручку на большой кастрюле, а то она весь год болтается. — Потом напустилась на нас: — Что застыли как два шеста? Глядите, как бы кто к вам лошадей не привязал.

Томас неохотно шагнул в сторону, пропустил лудильщика и неприветливо спрашивает:

— Отчего сразу было не сказать, что ты званый гость?

— От того, что всякому хочется, чтобы его приняли самого по себе, — угрюмо ответил тот.

Сел и принялся за работу, а пока чинил посуду — болтал себе да болтал. Всех пересудов и не упомню, потому как рассказывал он о людях, которых я и знать не знал, из далеких городов, до самого Стерлинга и Бервика. Может, наполовину налгал — я бы и не удивился. Он ведь мог нам наплести, что королевская дочка родила теленка о двух головах, а кто из нас смог бы опровергнуть такую новость? Но все же мы, все трое, слушали. Мег вязала, а я сучил веревку из вереска. Думал, Томас сделает для своей арфы новую струну, но он занялся совсем другим: сидел возле меня да обчищал вересковые стебельки карманным ножиком; и ни один у него не вышел ровно, а три он и вовсе сломал. А лудильщик знай себе языком треплет.

— …и великая беда приключилась у дам