— Ах, — беспечно ответила та, — мне не до песен. Меня дома ждут не дождутся.

— Госпожа, — Томас наклонился к Элспет, — то же самое как-то сказала мне и прекрасная королева Франции. Дело было накануне Нового года, и королева со всеми своими придворными дамами спешили вышить сорочки в подарок королю и его братьям. Иголки у них в руках так и мелькали, проворно, что бесенята. «Томас, — сказала мне королева, — окажите нам любезность (ибо так изъясняются королевы), — возьмите вашу колдовскую арфу и уходите, и не подавайте голос, потому что нам еще шить и шить, а в прошлый раз, когда вы пели нам, слезы потоком полились у нас из глаз и попортили все шелка, и пришлось нам начинать всю работу сызнова». — «В таком случае, ваше величество, позвольте спеть вам что-нибудь веселое», — предложил я. «Ах нет, Томас, — возразила королева французская, — ведь тогда мы начнем притопывать в такт, и кто-нибудь непременно уколет палец, как уже было в прошлый раз». Так она сказала и сверкнула на меня глазами, истинно по-королевски. А глаза у нее были такого же цвета, как у тебя.

Элспет зарделась.

— И все ты врешь!

— Может, вру, а может, и нет, — хитрец сидел довольный-предовольный, что завладел ее вниманием. — Ведь королеву-то видел я, а не ты.

— Правда? И какого же цвета у нее глаза? — коварно спросила Элспет.

— То такого, то этакого, — не задумываясь, ответил музыкант. — Меняют цвет от ее расположения духа. Когда королева счастлива, глаза у нее синие, как озеро в погожий день. Когда печалится — серые, как грозовые тучи над Шрам-горой. А если разгневается — такое, конечно, случается редко, — то глаза ее сверкают зеленью, будто плаш эльфа, исчезающего в лесной чаще майским утром.

Элспет сердито потупила взгляд. Да, именно такими и были ее глаза — и как только музыкант сумел это узнать?

— Чем же ты прогневил королеву? — полюбопытствовала она.

— Ах, жестокое сердечко, отчего ты думаешь, что ее прогневил я, а не кто-то другой?

— Угадала, вот и все.

— Что ж… случилось все из-за их шитья. Я решил сыграть такую музыку, чтобы им работалось веселее, и вплел в свою песню как можно больше жалости к королеве и ее придворным дамам, к их бедным усталым глазам и натруженным пальчикам… и знаешь, что было дальше?

— Они уснули.

Музыкант пораженно воззрился на Элспет.

— Верно, так оно и было. Уснули все, кроме одной — ее звали Лилиас. А когда королева пробудилась — она пробудилась в гневе.

— Вот как, — преспокойно отозвалась Элспет. — Ну а сорочки им удалось дошить?

— Уж наверное. — Бедняга растерялся и в кои-то веки не находил слов. Не знаю, как ему обыкновенно отвечали придворные дамы, если только он про них не сочинил. — Так или иначе, а в Новый год король был доволен.

— Удивляюсь, как это они не заставили тебя вышивать за них сорочки, которые испортили слезами по твоей милости. Говорят ведь, что у музыкантов пальцы ловкие и ко всякой тонкой работе способные.

Но на ужин Элспет у нас все же осталась. А как поужинали, Томас вынул свою новенькую блестящую арфу из чехла, и музыка поплыла, словно туман в воздухе. И тут уж юная Элспет застыла, оперлась подбородком на руку и глаз с музыканта не сводила. Он смекнул, что, пока играет, смотреть на нее не надо, и устремил глаза к далеким невидимым холмам, а нежная музыка все лилась и лилась, и он пел нам о скитальцах и о разлученных влюбленных. В музыке этой была мучительная красота: нет, мы не прослезились, но все вдруг ощутили, как хорошо сидеть у огня, под надежным кровом, среди смертных. Даже у самого Томаса, пока он пел, лицо сделалось спокойным и умиротворенным. Мег взяла меня за руку и преклонила голову мне на плечо.

— Только погляди на нее, — шепнула она мне на ухо, чтобы другие не услыхали. — Думает, он играет все, что у нее на сердце. Так оно и есть. Как бывает одиноко по молодости лет.

Томас умолк и первым делом глянул на девушку. Глаза у той все еще туманились от музыки. Он улыбнулся, точно в благодарность, точно и впрямь поведал ей нечто очень важное не только о ней, но и себе самом. И Элспет улыбнулась Тому в ответ.

— Время позднее, — сказала наконец Мег. — Тебе пора домой, Элспет, не то темнота застанет.

— Я провожу тебя, — предложил Томас.

Девушка вскинула голову.

— Я в помощи не нуждаюсь и здешние края знаю получше твоего, музыкант.

— И все же, — негромо сказал он, — я тебя провожу.

Улыбка разлилась у нее по лицу — так разливается румянец, но Элспет постаралась скрыть ее.

— Ты сегодня не натрудил ноги, музыкант? А не боишься возвращаться один по холмам в темноте — не испугаешься духов, фей и Белой кобылы из Траквайра?

— Боюсь, и еще как. Но только подумаю о твоих рыжих волосах — и меня охватывает бесстрашие. Может, мне выпросить у тебя один локон про запас?

— Так ты намерен выторговать у доброго народца свою драгоценную шкуру в обмен на мой локон? Хороша сделка, нечего сказать. Кожа у тебя, поди, нежная.

— Да что ты! Будь у меня твой прелестный локон, я бы не расстался с ним за все золото мира!

Элспет вдруг вскочила, взметнула на плечи плащ — словно грозовые тучи заклубились, — а капюшон натянула на голову.

— Покойной ночи, Гевин и Мег. Сохрани тебя Бог, музыкант.

Но только она к двери — а он уже у порога.

— Только до вершины холма, — говорит. — А там уже бояться нечего.

И вышел за ней следом из теплого дома в холодные сумерки.

Я поднялся, взял посох.

— Пойду, обойду овчарни на ночь.

— Их и отсюда отлично видно, — говорит на это Мег. — Ну да как знаешь.

Мне ничуть не стыдно было, что я решил покараулить Элспет. Встал так, чтобы как следует видеть вершину холма. Девчушку-то я знаю с малолетства, она еще крохой была, когда одна наша толстопузая овца едва не сшибла ее с ног. Я тогда спас Элспет, а теперь присмотрю, чтобы наш новоявленный приемный сын ее не обидел. Однако простились они на вершине холма безо всякого поцелуя, хотя, сдается мне, музыкант и пытался его добиться. Я видел, что они стоят себе да беседуют, а потом Элспет порхнула от него прочь по гребню холма, проворнее ласточки, а Томас повернулся и зашагал обратно к нашему дому.

Нагнал меня у овчарен и спрашивает ласковым голосом:

— Помочь чем?

— Я