Близилась ночь, но Томасу не терпелось пересказать нам свои новости. Я сел вырезать из рога серп, а Мег взялась за прялку.

— Я не позабыл, какой добрый прием вы оказали мне, когда я шел в Далкит, — сказал Томас. — И благодарен, что вы по-прежнему рады приветить меня под своим кровом. Сколько ни странствовал, а все вспоминал ваше добро, особенно в трудный час, если кто со мной очень скверно обходился. Но я думал о вас и в хорошую пору. — Он порылся в заплечном мешке. — Гевин, вот чашка, какие изготавливают в западных краях. Я выбрал для тебя лучшую.

То была глиняная чашка прекрасной работы, покрытая синей глазурью — никогда не видывал такого чудесного цвета. Но она была сделана не для одной лишь красоты, а с крепкой ручкой, чтобы удобно было держать, если нальешь в нее горячее. Я поблагодарил Томаса. Мы, конечно, не взяли тогда денег с гостя, которого сами зазвали, к тому же и менестреля; но с его стороны такой подарок был большой учтивостью. А Томас продолжал:

— А теперь, Мег, погляди, что я принес тебе! — И давай вынимать из мешка что-то вроде птичьих гнезд. — Это настоящий шелк, всех цветов радуги!

И верно: то были пасмы таких тонких нитей, что в ореховую скорлупку уместить можно, а уж красками так и играли — залюбуешься. Томас сложил мотки на колени Мег, и она все гладила их и гладила, хотя нежные нити цеплялись за ее огрубевшие пальцы.

Ох, и довольна она была! Правда, виду постаралась не показать.

— Слишком они для меня тонкие да нежные. А цвета какие, Томас, все равно что окошки в церкви. Куда мне такую красоту на грубую холстину нашивать? — И тотчас прибавила: — Где ты только раздобыл этакую красоту? Ограбил чужеземный корабль? Выпросил у королевы?

Не иначе как Мег попала в цель, потому что Томас перестал рыться в мешке и говорит:

— Именно так. Я поведал королеве, что знаю некую даму, с сердцем столь же добрым и руками столь же умелыми, как и у ее величества, и сказал: ей для рукоделья не хватает только шелков, и тогда оно будет безупречно. А королева на это говорит…

— Том, — строго прервала его Мег, — не говори так. Безупречность — не то, чем мы, смертные, обладать можем. Мало ли кто тебя услышит. — Заметила, как он с лица сразу спал, и прибавила: — Да и не верю я вот ни настолечко, что ты и вправду толковал с самой французской королевой. Разве она говорит по-нашему?

— Разумеется, говорит! Она долго-долго учила наше наречие у себя во Франции, прежде чем выйти замуж за нашего короля. Только у нее на устах оно звучит куда как забавно: все кажется, будто ее язык не слушается. Вот я говорю «пряжа», а она говорит «пьяжа».

Тут мы с Мег расхохотались, а Томас давай представлять в лицах и саму королеву, и ее свиту, и французскую знать, и ее прислужниц — до чего потешно у него выходило, и все были как живые!

— А вот французские менестрели, — сказал он, — знают баллады, каких я отродясь не слыхивал: о рыцарских подвигах и прекрасных дамах, о сарацинах и пилигримах…

— И мы все эти баллады услышим, — твердо сказала Мег, собирая мотки шелка как заправская королева, — но только не сегодня. Иначе ты завтра заспишься до полудня. Ну, ступай спать!

Подарки Томас принес чудесные, а истории рассказывал и того чудеснее. Я все спрашивал себя, что в них правда, а что нет, — о знатных дамах, королевах, о французском наречии… Будто из баллады. Честно сказать, мне дела нет, правду ли он рассказывал или что приукрасил: хорошая история есть хорошая история, откуда бы она ни взялась. Только вот дураком прослыть мало кому охота. Ну да ежели гость спит у твоего очага, ест у тебя за столом и целует руку твоей женушке, не станет он тебе лгать — так я рассудил.

Уже совсем стемнело, когда мысли мои попросились с языка.

— Этот парень никогда не выберет прямую дорогу, если есть окольная.

Слышать меня, кроме Мег, никто не слышал.

А она отозвалась:

— Он пошел в гору — в историю про королевские милости верится больше, чем в золотые браслеты.

Если уж моя Мег что сказала, я не перечу. Так тому и быть.

— И к тому же он вернулся.

— Чтобы ты снова его шпыняла?

— Может, и так.

— А чашка-то хороша, — заметил я.

* * *

Дни шли, а Томас в путь не собирался и даже речи об этом не заводил. Он изо всех сил помогал по хозяйству и Мег, и мне, трудился и в доме, и надворе, как родной сын, а мы и рады были — и что пособляет, и что по вечерам у очага с нами сидит и рассказами тешит.

Вскоре по округе разнеслись слухи, что у нас живет музыкант, и к нам стали захаживать соседи. В ту весну гостей мы повидали больше, чем обыкновенно за целый год, — иной раз по двое, по трое в неделю. Томас нос не задирал и охотно играл и пел гостям. Не чинясь, шел, если звали куда по соседству на крестины или на свадьбу — поиграть подходящую к случаю музыку. А то и с девушками на празднике плясал. Однако ни разу не уходил далеко — ровно так, чтобы обернуться за день, и к вечеру всегда возвращался. Кто его разберет, может, устал скитаться. А может, хотел испытать на нас новые песни, прежде чем петь их перед королевским двором. Может, и рыжая Элспет тут была причиной — всякий видел, она ему по сердцу, хоть оба и старались вовсю, и разыгрывали целые сцены, любо-дорого поглядеть: то они друг с дружкой холодны как лед, а то нежнее нежного. Обыкновенно, стоило брату Элспет отлучиться, девушка приходила помочь Мег по дому и весь день то стирала, то пряла, то стряпала, но нет-нет, да и перемолвится с музыкантом словечком-другим. Бывало, позволит ему проводить ее домой, а бывало, и нет.

— Но час уже поздний, — говорил он порой, — ты, душенька моя, лучше оставайся ночевать тут.

— Да что ты говоришь? — она в ответ. — Ночевать у очага бок о бок с тобой, певуном? Или у меня, по-твоему, нет своей постели?

— Есть, да не такая теплая.

— Откуда тебе знать, теплая или нет, если ты в ней ни разу не лежал?

Им позволь — они бы всю ночь