пиша опасна для смертных; и потому отныне по семь дней в году должно было ей жить под землей в эльфийском королевстве.

Мало-помалу, за сказаниями да ужином, стемнело, и настал час разжигать очаг. А когда Мег укрыла музыканта его плащом, теперь уже чистым, я услышал, как она шепнула: «Ну, Томас, шагай по своей дороге осторожно».

Наутро, когда закалывала ему плащ у горла серебряной булавкой, сказала:

— Знай, ты здесь всегда желанный гость.

В ответ он ласково поцеловал ее мозолистую руку, а мне улыбнулся как ясный день, но только много месяцев миновало, прежде чем мы снова увидели Томаса. Поднявшись на холм, он помахал нам на прощание, а кругом все было по-осеннему блеклое, серое и бурое — и только его фигура чернела на склоне холма, да черные вороны кружили в небе.

На сердце у меня лежала непомерная тяжесть: то ли жаль было прощаться с музыкантом, то ли от того, что я утаил от своей Мег кой-какие секреты. Ей-то юноша к сердцу припал, это всякому видно было. Проводив музыканта, Мег вздохнула.

— По всему видать, вырос он в Долине. И короля видал не больше твоего, Гевин. Ох, нипочем не согласилась бы снова стать молодой, хоть мне тысячу золотых посули, и пусть ноют мои старые косточки!

— Но… — я хотел спросить, как она поняла, откуда Томас родом.

— В Роксброхе он бывал, тут сомнений нет. Может, разок в жизни. И, если я верно его поняла, перед королем он предстанет в этом году. Вернется, когда пожелает, вот тогда, думается мне, мы все и узнаем. — Она повернулась к дому и поглядела на восходящее солнце. — Ну, пустыми толками не наешься — хотя послушать, как куры кудахчут, поневоле подумаешь — тем и сыты.

Так я и не узнал, откуда она проведала про Томаса и короля. Я-то Мег так и не рассказал про то, что мне вспомнилось: как я видел этого менестреля на Графской ярмарке.

Дело было прошлой весной, мы тогда продали большую часть стада, оставили ровно столько, чтобы на шерсть хватило, — мне теперь ткать легче, чем пасти овец на холмах, потому что старые кости мои просят покоя. Я отогнал стадо на ярмарку — ну и намучился же, ну и выпачкался! Раньше никогда не проделывал этого без верного Трея. В городе была такая суматоха — посильнее, чем в разворошенном муравейнике. Тут вам и овцы, и козы, и куры, а кое-кто пригнал лошадей и коров; торговали также одеждой, пирогами, ножами, лентами и сыром: словом, вдоволь было любого товара, какой только душа пожелает. И людей нахлынуло — в жизни столько не видел, потому что сам граф Данбарский явился на ярмарку чинить суд, и всякий, кто живет во владениях, волен был прийти к нему со своей жалобой.

Под стеной графского замка раскинут был полосатый шатер, а под ним восседал граф со свитой. Но сначала граф со всем кортежем объехал ярмарку, и все животные переполошились — ведь толпа-то выкрикивала приветствия, поднялись шум и гам, и немудрено — всадники в богатых одеждах, лошади в богатой сбруе, прямо как в сказке или балладе. Когда граф приступил к судилищу, выставлены были герольды — следить за порядком, чтобы все подходили по очереди: сначала рыцари, потом дворяне, за ними арендаторы, а уж после них прочие — горожане, сельчане. Думается мне, граф утомился от таких трудов, но каждому из нас приходится исполнять свой долг.

Сам-то я весь день был занят, потому что надо было и овец продать, и покупки, какие Мег велела, сделать, и еще приобрести разное добро, которое, я знал, ей пригодится. Когда наконец я отправился поглядеть на графа, писцы все еще строчили, а ученый люд спорил между собой. Однако перед ними уже накрыли пиршественные столы, и фигляры с жонглерами толпились к шатру поближе. А под пологом шатра перед графом и его свитой стоял менестрель, и кто же, как не наш Томас. Граф беседовал с ним, смеялся и шутил как с равным, а музыкант наигрывал на арфе, пока господа угощались. Я было хотел подойти поближе, чтобы расслышать музыку, но слишком шумно было вокруг из-за толкотни и криков, так что мелодию я едва разобрал.

Смотреть на судилище мне вовсе не хотелось, и я направился прочь — и так уже нагляделся за день на толпу. Но тут толпа ахнула, и я обернулся. Граф снял с руки золотой браслет и, подняв повыше, чтобы все видели, пожаловал музыканту. Что за речь он сказал, я не расслышал, но менестрель учтиво поблагодарил его. Людям это понравилось, и о графской щедрости потом толковали повсюду, а я хотел об этом рассказать Мег, воротясь домой, но… то одно, то другое — и позабыл.

Конечно, поди знай, графский ли браслет был на запястье у Томаса в этот раз. Но скажите на милость, сколько за год можно получить золотых браслетов в подарок? Не то чтобы я стал о Томасе дурного мнения. Менестрель тем и кормится, что песни поет и слагает. О героях древности он говорит так же запросто, как об овсяной каше, будто хорошо их знает. Все эти менестрели и барды — полоумные мечтатели, и живут они в другом мире, не чета нашему. В лицо Томасу я бы такого не сказал, но, как по мне, они ведь толком и не работают, не то что мы. Однако Мег моя к нему прикипела, и, чего сомневаться, мало кто умеет сказывать такие сказки или петь такие песни.

* * *

Зима выдалась суровая, давненько мы не видывали таких снегов и стужи — вода в ручьях и то замерзла. Но осень расщедрилась на урожай, так что и дров, и съестных припасов у нас было вдоволь; можно было всю зиму сидеть в доме да пережидать холода. В марте зима вдруг возьми и кончись, пошла оттепель, и, как сказала моя Мег, мы сделались все равно что морской народец, только вместо воды месили раскисшую землю. Овцам это пришлось не по нраву, собакам тоже — они то и дело увязали в грязи по самое брюхо, а я знай их вытаскивал. Вот однажды гоняюсь я за овцами по склону холма и думаю, не запереть ли их, пусть они и останутся без первой весенней травки, — и тут слышу такое, чего никак не ожидал: девичий смех.

Повыше того места, где я стоял, земля была посуше, и вот с вершины холма идет ко мне рыжая Элспет,