раз я разглядел вещицу как следует — весь браслет был изукрашен вязью, прям как церковная дверь. — Тут у меня и белое золото, и желтое. Королевский подарок, думал я оставить его себе на память — как рыцари в балладах поступают. Что за глупое и пустое тщеславие! Но теперь на вырученные деньги верну себе музыку. — Рука с браслетом задрожала крупной дрожью, музыканта трясла лихорадка. — Тут, между строками и стихами, между сказаниями и песнями сплетаются самые чудные узоры.

— Гевин, — тихонько сказала мне на ухо Мег, — принеси-ка поскорее две овчины из амбара, постелем ему. Отдыхай, Томас. Нет такой поломки, какую нельзя починить.

Он глянул на нее мрачно, недобро — так холмы смотрят в небо, пока их не укрыло снегом.

— Да неужто? Тогда я ненароком забрел в чудесную страну, не иначе.

— Отдыхай, — повторила Мег. — К утру тебе полегчает.

Но к утру музыкант совсем расхворался. Он лежал у очага, глаза его блестели от жара, лицо было бледнее снега, только на щеках пылал лихорадочный румянец, и всего его так и сотрясал неумолчный кашель. Если его и призывали в дорогу иные заботы, поделать он ничего не мог. Мег нянчилась с ним как умела: и чаем отпаивала, и рядом сидела — взялась за вышивание, до которого у нее редко руки доходят, потому что минуты покоя нет. Жена у меня — просто не надивуюсь, со всем поспевает управляться: и с шитьем, и с очагом, и со строптивым нашим гостем, и с сотней других хлопот, не только наших. Как это в песне поется:

Милая моя очень хороша —

золотые руки, добрая душа…[2]

За окошком все еще накрапывал дождь. Все утро я провозился в овчарнях, а когда вернулся, Мег и наш гость беседовали.

— Гевин, — начала Мег, — Том мне рассказывает, как в Роксброхском замке справляют праздник Всех Святых — у них там и костры, и темный эль, и что душа пожелает. И всю ночь напролет до самого рассвета — история за историей, чтобы нечисть и близко не посмела подступиться.

— Да уж, празднество на славу, — сказал я и взял с огня горячую лепешку — добрая моя женушка и лепешек напечь успела. — Говорят, Роксброх — роскошный замок.

Музыкант с трудом улыбнулся пересохшими губами.

— Я сам только оттуда. Место славное, это верно. Но и у герцогов с королями своих забот в избытке. Его величество отправился из Роксброха в другой замок, а у тамошнего герцога напасть — угонщики скота одолели, и вот теперь по ночам его рыцари охотятся на угонщиков, а с утра — на благородного оленя, чтобы было, что подать на стол. А потому к вечеру в пиршественном зале не до веселья: все знай храпят и дремлют под звуки арфы, и даже самая зажигательная песня о яростной битве их не разбудит.

— Что ж, выходит, музыканту в замке делать нечего, — уж это я сумел понять. — Потому ты и пустился в путь?

— Именно так.

— И твой господин отпустил тебя?

Томас сверкнул на меня глазами так, будто я обвинил его в чем дурном — будто он младенцев жарит.

— Мне никто не указ, — отрезал он и закашлялся, а потом и засмеялся, как его ни колотил кашель. Наконец перевел дух и прибавил: — Ни господин, ни госпожа.

Мег посмотрела на него в упор, а я подумал — может, он распутный? Про менестрелей такое поговаривают. Правда, среди них немало увечных — кто слепой, кто хромой, будто музыка им пожалована в дар свыше, восполнить недостачу. Но Томас хорош собой, на такого всякая заглядится.

Томас заметил, что Мег его речи не по нраву, и тотчас завел другую песню:

— Что это ты вышиваешь? Никогда не видел ничего подобного. — С Мег он всегда был учтив, точно она знатная дама.

Мег показала ему свое рукоделие.

— Древо жизни. Узор достался мне от матушки, а она получила от своей матушки. В наших краях вышивка не в ходу, тут больше прясть любят. Но у нас всегда вышивали. Это — покров младенцу на колыбельку… какому придется. Думаю, вряд ли я ее закончу.

— Непременно должна, — сказал музыкант, да так звонко и твердо, что снова закашлялся, и все равно упорно продолжал: — Это ведь маленький мир. Ты творишь его своими руками — всех зверей и птиц, и ветви, и листья… Ах, видела бы ты, добрая Мег, какими нитками вышивают знатные дамы! Шелковыми да яркими. Тебе бы сгодились… вот! — тряхнул рукавом как птица крылом, и вот уже выдернул яркую нитку из самой кромки и протягивает моей Мег. — Пусть и мне найдется место в твоем Древе жизни.

— Ложись, — сердито велела Мег, — да укройся как следует, вон тебя как дрожь бьет.

Но яркую нитку она пустила на грудку для зяблика, а рукав Томасу попозже зашила добротной некрашеной шерстью.

Врачевать Мег мастерица, так что в скором времени наш гость встал на ноги. Из дому он не выходил, горло обвязывал шерстяной тряпицей и то помогал Мег по хозяйству, а то иной раз возился со своей арфой — вырезал деревянные колки, менял струны и, наконец, мог уже сыграть несколько верных нот, а от того еще быстрее пошел на поправку. С каждым днем сил у него прибавлялось, и ему все больше не сиделось на месте. Что его так тянет в Далкит, я не знал и из вежливости не спрашивал. Не то чтобы ему было у нас худо, но, когда гость с утра до ночи только и делает, что ходит от очага к окну да чуть ли не каждый час справляется о погоде, яснее ясного, ему не терпится в дорогу.

К вечеру мы втроем устраивались у огня. Эх, жаль, в эти последние деньки никто к нам не завернул и не увидел нашего гостя. Теперь он был совсем не таков, как в ту непогожую ночь: поглядишь и видишь — такому только и петь перед королем и знатью. Он поведал нам множество разных историй; Мег будет что пересказывать длинными зимними ночами, какие еще ждут впереди. Больше всего ей легла на душу история о королеве-колдунье: та заперла на семь заклятий утробу своей невестке, чтобы дитя не могло родиться на свет, и жена молодого короля мучилась, пока сам он хитроумно не разоблачил козни колдуньи.

— Эту расскажешь, когда в другой раз пойдешь роды принимать, — предложил я Мег, а она в ответ:

— Да у тебя ума не больше,