сестра Йэна с Хантслейской фермы: они наши соседи, и девчушка нередко к нам захаживает, хотя мы всю зиму ее не видели. Брат у нее уже взрослый, родителей нет в живых, так что Элспет живет на ферме при брате и пособляет его женушке управляться с детьми. Но всякий знал, что ей больше по сердцу сидеть у нас и слушать, как Мег рассказывает истории, или отправиться в путь по холмам, через лес и долину на рынок в Лангшоу или Эрсилдун — там она торговала для брата сыром и маслом с тех пор, как подросла и ее стали отпускать из дома одну. Девчушка славная, только вот повадки у нее цыганистые. Но Мег за нее заступалась: «Это, — говорит, — у Элспет дух задорный, как у меня был, а когда пожелает, станет доброй женой и хозяйкой».

Поглядеть на Элспет — замуж-то ей уже приспела пора. Щеки у нее разрумянились, глаза так и сияли, а распущенные рыжие волосы клубились вокруг головы, что ангельский нимб. Завидев меня, она остановилась как вкопанная, и хорошо, в грязь не вляпалась. Запыхалась, видать, бежала. Что-то в ней появилось новое, чего я раньше не примечал.

— Ах, Гевин! — говорит она, а сама так и заливается смехом. — У нас на холмах появился какой-то чужеземный чудак и забрал себе в голову сводить меня в воскресенье на прогулку! Клялся, что вы с Мег замолвите за него словечко, потому как он ваш приемыш.

— Что ж, — отвечаю на это, а сам стою по колено в грязи и держу брюхатую овцу. — Никого такого я не знаю. А Мег у ручья, стирает белье, — спроси у нее, может, и будет какой прок.

Девчушка кубарем скатилась по склону и припустила к ручью, прямо по грязи, а сама все хохочет-заливается, аж ноги подкашиваются.

Нас в округе все знают. Нам и детишек понянчить отдавали, а уж сколько младенцев Мег приняла — не перечесть; только никогда я не слыхивал, чтобы у нас был сын, приемный ли, родной ли. Но когда на вершине холма появилась высокая фигура в плаще, с виду вроде как горбун, — тут уж я смекнул, что к чему.

— День добрый, Гевин, — сказал путник, слегка запыхавшись. — Рад видеть тебя в добром здравии.

На сей раз Томас явился не с пустыми руками. Не только с арфой в чехле за спиной, но и с заплечным мешком.

— Ты мне зубы не заговаривай, — отвечаю я, а сам все с овцой в грязи топчусь. — Знаю, ты нас приплел, чтобы ловчее приударять за девицами.

Тут он блеснул на меня глазами из-под темной челки и говорит:

— Ах, так она уже здесь пробегала?

— Еще как пробегала, точно за ней сам дьявол гнался. С этой девчушкой ты не сладишь, — так я сказал, чтобы его поддразнить.

Он подошел поближе и сжал мне руки. Не так-то это было просто: оба мы стояли в грязи, у меня овца, у него арфа, — но он устоял на ногах и меня не сшиб.

— Гевин, до чего я рад тебя видеть. Столько всего надо тебе рассказать! А как Мег, здорова?

Теперь, вблизи, по глазам и по складкам у рта видно было — он притомился. Одежда грязная, и пахло от него долгой дорогой. Ну, раз он и так выпачкался, еще немного грязи ему не повредит, решил я и попросил его пособить с овцой. Вдвоем мы вытащили скотинку из слякоти и загнали в кусты утесника, где посуше.

— А ты ловко управляешься со скотиной, — удивился я.

— Мне случалось держать в руках не только арфу, — признался он, но по голосу слышно было — думает, гордиться нечем.

— Ты, наверно, проголодался с дороги, — сказал я. — Пойдем в дом, поглядим, что найдется у Мег. Она будет рада тебе.

У Мег нашелся сыр и гречишный хлеб, а еще нашлась Элспет — та сидела в уголке и помогала чесать шерсть.

— Благословение дому сему, — сказал Томас и, пригнувшись, вошел в низкую дверь. — А как поживает моя хлопотунья Мегги в такой слякотный денек?

Мег вскочила и обняла его, а сама так и сияет. Томас хоть и устал с дороги, но победоносно глянул на Элспет. Та сидит себе скромненько — прямо не узнать девчушку — и знай чешет шерсть, как заправская хозяюшка.

Менестрель скинул плащ, а арфу бережно поставил в угол. Потом сел у очага и принялся за поданную Мег еду.

— Вкусно-то как! — сказал Томас. — Сыр от ваших овец?

— Козий, — ответила Мег. — Мы теперь еще и двух коз держим.

— А, так вы небось ковчег задумали строить! Мир утопает в грязи, и мы все уплывем прочь. А ты, красавица, соткешь нам серебряные паруса?

— Чтобы с попутным ветром поплыть к солнцу? — отозвалась Элспет, которая знала эту песню. — Ты и верно чужеземец, если с первого взгляда не признал простую шерсть.

— Вижу, — обратился Томас к Мег, — вы решили сперва собрать каждой твари по паре. И верно — зачем трудиться над ковчегом, если сначала пары не подобрать? Как я вовремя появился — смогу помочь юной леди на борту.

Элспет молчала и яростно чесала шерсть.

— Вам ведь пригодится музыкант — понадобится заглушать вой и лай, мычание и мяукание, а также плеск — плеск грязи за бортом.

Мег улыбнулась мне и говорит:

— Я смотрю, Том, твой золотой браслет куда-то подевался. А не новая ли арфа там в углу?

— Госпожа моя, — менестрель сдвинул брови, — глаз у тебя острый, как ярмарочные ножницы. Да, верно, это новая арфа, и никогда раньше не видали вы дамы прекраснее. Голос у арфы, конечно, еще не устоялся по юности, с новыми арфами такое сплошь да рядом, но, когда настанет час отдыха, послушаете сами.

— Разве всякая арфа — дама? — спросила из угла Элспет, прилежно чесавшая шерсть.

— Какое там, — отозвался Томас, — бывает, что и сущая карга.

— Вот, должно быть, жалко, ежели такую на себя навьючишь, когда за нее уже уплачено золотом.

— Ну, если купил, но сперва не испытал, — значит, редкостный дурень.

— Ах, если б только дурни были редкостью, — со вздохом сказала девушка, — тогда и арфы пели бы слаще.

Менестрель в ответ только улыбнулся — он не скрывал, как ему понравилось грубоватое остроумие Элспет. Видно было, его к ней тянет — аж воздух потрескивает. А она сидит себе, трудится над шерстью, ни дать ни взять — святая невинность.

— Песни играть будем после ужина, — вмешалась Мег. — А теперь помоги-ка по дому. Элспет, хочешь остаться и послушать, как Том поет, —