над нами своды пещеры, а под ногами — подземная река. Я дивился теплой ласке ее струй: все горные реки и ручьи, какие встречались мне в странствиях, неизменно были студеными как лед. Я припал щекой к плечу королевы и покрепче обнял ее. О, упругость этого стройного тела, о, быстрые воды подземной реки… Копыта коня выбивали по каменному руслу мерную дробь, похожую на стук сердца. А наши сердца стучали приглушенно, и стук этот походил на отдаленный гул океана, какой слышишь, если приложить к уху морскую раковину. Не знаю, спал я или бодрствовал в этой кромешной тьме, но мнилось мне, я слышу песни, колыбельные, которые уже слышал давным-давно… А когда попытался вслушаться в них, они потонули в ревущем гуле воды.

Во рту у меня пересохло, горло так и горело, словно я кричал и кричал без устали.

— Ты пел чудесно, Томас, — сказала королева. — Как хорошо, что ты вспомнил те песни, которые слышал еще под сердцем у матери. А теперь простись с солнцем, луной и с листвой на ветвях. Мы миновали границу Срединных земель.

Скакун двинулся в гору. Воды подземной реки отхлынули. Вокруг зародилось слабое мерцание — так занимается серый рассвет, но нет, слабее, тусклее. Ноги у меня промокли в водах подземной реки, но теперь, когда забрезжил рассвет, я увидел, что влага эта непрозрачна, густа и темна, и падает на пыльную землю тяжелыми алыми каплями.

— Кровь! — хрипло вскрикнул я.

— Земле не удержать всей крови, которую на нее проливают. Вот и родился кровавый подземный поток. Мы миновали его, вскоре и ты очистишься.

С ног моих стекала кровь, которую проливали в битвах, и та, что была пролита в родах и с утратой девства; капельки крови, которые проступали на уколотых пальцах детишек, давших клятву кровной дружбы, и кровь из ран повздоривших братьев; кровь жертв, умерщвленных грабителями ради золота, и кровь из ссадин, нанесенных путнику случайной колючкой в летних полях… Я услышал собственный крик — так пронзительно кричит новорожденный, который только пришел в этот мир, а не умирающий, что покидает его. Я изнемогал от нестерпимой жажды. Я теснее прижался к королеве и ощутил, как соленые слезы стекают у меня по щекам и жгут мне губы.

— Взгляни.

Мы очутились на огромной равнине. Она простиралась сколько хватало глаз, серая, сплошь серая, здесь были все переливы серого, от темного, как ночная тень, до жемчужного пасмурного неба — и оно непроницаемой пеленой нависало над нами.

— Где мы? — прошептал я, едва разлепив сухие губы.

— Нигде.

Эльфийская королева пришпорила скакуна и снова пустила его в галоп. Мимо неслась пустыня, милю за милей, ничуть не меняясь. Вдруг скакун весь подобрался и взмыл в воздух таким гигантским скачком, какой не по силам обыкновенному коню. Мы летели и летели, пока, наконец, мягко и беззвучно не опустились на землю, но уже не в пески пустыни.

Мы очутились посреди сада, устланного зеленым ковром травы в белых и желтых цветах. Сердце мое сжалось, я с тоской вспомнил детство и сад, где брат подсаживал меня на дерево, чтобы сподручнее было срывать плоды, но этот сад был не чета тому. Зелень травы поражала взор, стволы поблескивали серебром; деревья пышно цвели розовым и белым… Но нет, листва, казалось, только что распустилась на них, так она была по-весеннему свежа… А вот теперь ветви согнулись под тяжестью спелых плодов — персиков и абрикосов, и сад благоухал летом, но миг — и уже осенью. Он словно таял в мареве, и всякий раз, как я смотрел на деревья сызнова, то видел иное время года и чуял иные ароматы. Голова у меня шла кругом, в глазах плыло.

— Идем, Томас… — Эльфийская королева ловко соскользнула с коня наземь и протянула мне руки. И не зря — едва я ступил на землю, онемевшие ноги мои подогнулись, ведь я весь одеревенел от долгой скачки. Я невольно рассмеялся над своей слабостью, и королева засмеялась вместе со мной и помогла мне сесть на траву. Я стянул сапоги и провел босыми ступнями по высокой траве.

Сейчас в саду царило лето, золотились спелые персики и абрикосы, гроздьями темных рубинов краснели вишни. Прямо у меня над головой круглился персик, весь подернутый золотым пушком, как шмель. Плод висел так низко, что его благоухание щекотало мне ноздри. Но у меня не было сил встать и сорвать его. Я лишился бы чувств: живот подвело от голода, голова кружилась. Я притянул к себе ветку с нагретым солнцем персиком.

— Нет, нет, — сказала королева. — Неужто ты возьмешь то, что тебе не принадлежит?

— А ты хочешь, чтобы здесь, в Стране эльфов, я умер от голода? — отрывисто спросил я, потому что персик благоухал так дразняще и так близко.

— Мы еще не в Стране эльфов, — строго сказала королева, словно журя непослушное дитя. — Скоро я покажу ее тебе. Но сначала научись обуздывать свои порывы и желания. Твой праотец Адам тоже в свое время возомнил, как славно будет отведать плод с Древа. И подал дурной пример всем смертным потомкам — вам же во вред.

Королева безбожной Страны эльфов — и вдруг взялась читать мне проповеди! Но воровать я никогда не воровал. И потому сердито оттолкнул ветку.

— Не гневайся, — смягчилась она. — Доверься мне во всем, что касается чар. Отведай ты этот плод, я потеряла бы тебя, а ты — свою душу. Вот, возьми… — Из складок мантии она извлекла каравай хлеба и кувшин вина. — Выпей, поешь. Это тебе не повредит: хлеб испекли в Булони, в прекрасной Франции, а вино вызрело на Сицилии.

Если я и набросился на угощение слишком поспешно и позабыл о приличиях, то, думаю, вины моей в том не было. Королева держалась в саду как дома — она сплела себе венок из ветвей вишни и сидела, задорно сдвинув его набок, точно шалунья-девочка на садовом празднике. Но от меня не укрылось, что и она не отведала ни единой ягоды.

Поев, я почувствовал прилив сил. Госпожа моя теперь сияла девичьей красой и была свежа как сам сад; я не удержался и поправил вишневый венок на ее златовласой головке, и пальцы мои запутались в шелковом облаке ее кудрей. Королева перехватила мои пальцы и рассмеялась:

— Ах нет, Томас, или ты не в силах думать ни о чем другом?

— Госпожа моя, — галантно отозвался я, — как я могу думать о чем-то еще, если красота твоя сияет как… — и умолк в замешательстве, потому что едва не