то вспомнишь, что знаешь меня, Томас, — шаловливо сказала она. — Даю тебе еще попытку.

Тело мое словно свинцом налилось, я и шелохнуться не мог. Сумел лишь покачать головой, и снова зазвенели бубенцы на конской сбруе, и точно так же звенело у меня в ушах.

— Правдивый Томас, сложи мне загадку: о чем ты поешь ночью и слагаешь стихи днем? Об истинной любви, об отваге, славе, печали и чарах…

Но рифмы мои разбежались.

Она прибавила:

— Не о женщине земной, но и не о небесной.

Лицо ее плыло передо мной в мареве; в ней я видел всех женщин, которых знал, всех, кто дарил мне блаженство и восторг, и все они казались пресными в сравнении со сладостью, которую сулила она, черствыми — в сравнении с ее нежностью, унылыми — в сравнению с радостью, которую она обещала.

— Я — королева Страны эльфов, Томас.

— Знаю. — Собственный голос показался мне тонким и сдавленным.

— Я не создана для вашей земной похоти, — сказала она, обнажая в улыбке белые острые зубки. В глазах ее мерцало насмешливое сожаление. — Так что лучше повернись и уходи.

Но я шагнул к ней. Ее скакун невозмутимо щипал траву и не шелохнулся, когда я приблизился. Она склонилась надо мной с седла.

— Хочешь получить поцелуй? Но только стоить он будет дорого. — На ее нежных губах танцевал отблеск солнца. — Отважься поцеловать меня, и поглядим, чего жаждет твое тело.

Я криво усмехнулся. У меня перехватило дыхание.

— Так ты даришь мне надежду?

— Неужто? Ты будешь моим, Томас. Но сперва я хочу увериться в тебе.

Я впился в ее губы — нежную плоть, невиданные плоды. Она утолила мою жажду, но вдохнула в меня голод, который, я знал, теперь не отступит никогда. Лишь на миг разум мой прояснился, и я подумал: «Пропал».

А она уже скользила в мои объятия под змеиный шелест шелков. Меня окутало зеленью и золотом, а злость ее губ обожгла огнем, и я весь запылал. Мы лежали на сухом вереске, и там, где он покалывал мою обнаженную кожу, я ощущал лишь ласку земли; а там, где в тело мне впивались камушки и корни, то были ее пальцы, ее ступни и ладони. Она была ветром и дождем и навек защитила меня от буйства стихий, растворив в них. И когда страсть моя взбурлила, я ощутил, как все мое тело рассыпается на бесчисленные искры — драгоценных камней под землей, мерцающих звезд на ночном небосклоне.

Я лежал в изнеможении, в испарине распластанный на земле. Королева эльфов стояла надо мной в своем зеленом платье, такая же, как в первый миг нашей встречи. Она провела прохладным пальцем по моему плечу и изящно слизнула капельку пота.

— Поешь ты и впрямь сладко, — произнесла она. — Вставай, Томас, одевайся; нам предстоит долгий путь.

Как? — пролепетал я. Острый запах осени щекотал мне ноздри, и был он так упоителен, что хотелось заплакать.

— Ты последуешь за мной. Ты мой всем телом, так и должно было случиться. Ты будешь моим семь лет, и весь этот срок станешь служить мне так, как я того пожелаю. Вставай же, Томас. В дорогу!

Я перевернулся на спину. Спереди я был весь в земле и травинках. Высоко над нами синела чаша небосвода и манила своей глубиной.

— Я не могу пойти с тобой, — ответил я. — Мой дом здесь.

Никогда еще меня так не пьянила чистота воздуха, аромат травы, сама земля, на которой я лежал, со всеми ее впадинками и выступами, с корнями, что тянулись далеко в глубину. Если она уведет меня из этого мира сейчас, она все равно что вырвет мне сердце из груди.

— Здешние места по-прежнему останутся твоим домом, пока ты будешь у меня гостить. И, быть может, ты отыщешь дорогу назад. Но сначала ты должен отправиться со мной. Взгляни на меня, Томас.

Она стояла надо мной, высокая и стройная, как молодая березка. Во мне снова вскипело желание — я знал, что так неминуемо будет. Поднялся на одно колено, но рукой все еще цеплялся за траву, словно надеясь удержаться на земле.

— Госпожа, — взмолился я, — пощади!

— Уговор есть уговор. Ты будешь моим семь лет. Сейчас я сяду на коня, а ты — у меня за спиной, — сказала королева. — Или останешься тут, на холме, провожать меня взглядом. Но так или иначе ты будешь моим. О чем бы ты ни молил, знай: я жалею тебя и потому беру с собой, а не бросаю здесь. Служба тебе будет не в тягость.

Семь лет…

Легко, как мелодия взлетает вверх, взлетела она в седло. Я не мог отвести от нее глаз — таким чудом и светом виделась она мне даже в обрамлении яркой прелести мира. Она казалась чем-то большим, чем мир, и чем-то меньшим: неразгаданной загадкой, нераскрытой тайной. Она отступила всего на шаг-другой, а у меня в груди что-то рванулось ей вслед. Я не в силах был отпустить ее. Я знал, мне есть ради чего остаться, но остаться не могу. Я знал, мне есть с кем проститься, но не хотел ни с кем говорить. Дрожащими руками я поправил одежду. Потом взял руку королевы, холодную, сильную руку, и вскочил на коня у нее за спиной.

Скакун сделал шаг, другой, а потом помчался словно ураган. Ветер ревел у меня в ушах, на глаза наворачивались слезы. Все вокруг расплывалось как в тумане, оно и к лучшему — я не видел знакомые края и тех, кого покидал. Королева держалась в седле уверенно и была вся как натянутая тетива, как юная охотница, и я преисполнился гордости: оказывается, принадлежать госпоже — вовсе не в тягость.

Долго ли продолжалась бешеная скачка, не знаю. Вскоре стемнело, словно мы обогнали само солнце. Настал миг, когда в кромешной тьме уже не было слышно ни звука. Потом я различил, как копыта скакуна мерно плещутся по воде.

Впервые с тех пор, как мы тронулись в путь, королева заговорила:

— Ты промочишь ноги, Томас. Но это не беда.

В то же мгновение что-то теплое коснулось моих ступней. В жизни бы не подумал, что это вода — так ласково она поднималась все выше и выше и вот уже дошла мне до колен. Конь размеренно шел вперед и, казалось, безо всякого труда отыскивал дорогу во мраке. А я и ехал верхом, и плыл в теплой воде, словно во сне, не чувствуя ни холода, ни сырости. Гулкое эхо подсказывало, что