Я упал на колени в мягкую весеннюю траву и целовал руки своей возлюбленной. Поднять на нее глаз я не мог — не мог смотреть на ту, которую вот-вот утрачу. Но время мое истекло, и я должен был возвращаться в мир смертных, как всегда и намеревался. Страна эльфов была мне чужбиной, и королева с ее подданными — чужими.

— Госпожа… — начал я и умолк. Мой голос вернулся!

— Ах, Томас, — печально вздохнула королева. — Ты верил мне, и я буду верить тебе. Не забудь меня, когда ноги твои вновь ступят на Срединные земли. Не забудь меня и помни о моем королевстве. А я буду помнить тебя.

— Госпожа, — сказал я, — ты навсегда останешься моей музыкой.

Но королева эльфов лишь печально улыбнулась.

— Так ты говоришь сейчас. Но вскоре погрузишься в свою истинную жизнь, и минувшие семь лет покажутся тебе не более чем сном, который пригрезился на берегу Эйлдона; ты ведь не из тех, кто, вернувшись в мир людей, будет тосковать и чахнуть по прекрасной Стране эльфов. Но прежде чем ты уйдешь, я вознагражу тебя, Томас.

Я и раньше представлял себе эту минуту и теперь знал, чего хочу.

— Прелестная королева, — заговорил я, — у меня лишь одно желание: позволь мне забрать с собой из Страны эльфов того подменыша, смертную женщину, которая прислуживала мне.

Но королева покачала головой.

— Никак нельзя, Томас, никак нельзя.

— Госпожа, я пригляжу за ней, — с жаром пообещал я. — Позабочусь, чтобы она не осталась одна в Срединных землях, без куска хлеба и крыши над головой…

— Томас, мой Музыкант… — с жалостью ответила мне королева. — Ей нельзя покидать Страну эльфов, как бы ты меня ни упрашивал. С самого детства она ела здешнюю пищу. Ей нельзя в мир людей. — На мой огорченный взгляд королева ответила: — Но я щедро отплатила ей за верную службу. Последние несколько лет она спит волшебным сном и видит прекрасные грезы. А когда наконец пробудится, мы окружим ее заботой и вниманием до самого скончания ее дней.

— Благодарю тебя, — отозвался я. — О большем я и просить не могу.

— И тем не менее ты получишь от меня подарок на прощание.

Когда королева сорвала с ближайшего дерева спелое яблоко, я встрепенулся.

— Не страшись, — сказала она. — Ты заслужил этот подарок. За семь лет молчания твой язык стал готов к тому, чтобы изрекать только правду и великие откровения. Съешь это яблоко — и твой язык никогда больше не будет лгать.

Яблоко легло мне в ладонь. От него так головокружительно веяло вином и пряностями, и слегка — свежей зеленью летнего утра, что я растерял все заготовленные слова. Но все же пошутил:

— Язык, который никогда не лжет? Разве не станет он помехой, если я попытаюсь что-то продать или купить? Меня невзлюбят все короли и купцы, и все женщины в уродливых шляпах.

Королева с трудом удержалась от улыбки.

— Откажись, если сумеешь, Томас. Но ты семь лет провел в молчании. Я для того и наложила на тебя запрет, чтобы твои слова накопили и обрели волшебную силу наших краев. А после того, как ты пошел на огромную жертву для убитого рыцаря и ссудил ему свой голос, твой дар истинной речи возрос десятикратно.

Но я все еще вертел в пальцах яблоко, разглядывал и не спешил откусывать. Эльфийское яблоко с обыкновенным не спутаешь.

— Неужели ты думал вернуться домой таким же, как покинул родные края? И ничуть не измениться? Ты ездил верхом на эльфийском скакуне, ты пересек смертную реку, ты встречал рассвет в древнейшем саду, и сама королева эльфов расчесывала тебе волосы, и ты семь лет слушал речи при королевском дворе — и думал, будто не переменишься?

— Нет, — ответил я. — Теперь я не тот, что прежде. Я стал иным.

— А я та же, что прежде, — она бездумно смахнула волосы с лица, будто и не собиралась произносить эти слова. — Я всегда та же, и всегда остаюсь той же, и всегда буду той же. Я не меняюсь. Но ты будешь меняться всегда, даже теперь, когда тебе, как и мне, открыто будущее. Такова твоя природа, в отличие от моей.

Я отступил на шаг и, глядя в ее печальное прекрасное лицо, произнес то, на что раньше не отваживался:

— Потому-то тебе и не под силу любить меня? Потому что полюбить — значит перемениться?

Она ответила мне серьезным взглядом.

— Любовь не несет перемен, Томас; ничто на свете не изменит меня.

Я смотрел на нее, спрашивая себя, осмелюсь ли понять то, что она подразумевает.

— А теперь делай, как я приказываю, — с внезапной резкостью велела она. — Ешь.

Я вонзил зубы в упругий бок яблока. Не помню, чтобы жевал и глотал, — просто окунулся в аромат и белую мякоть. Но вот в руках у меня остался лишь маленький огрызок.

— Ничего не произошло, — произнес я, чтобы не молчать.

— Быть может, тебе так кажется, — живо ответила она, — но потом сам узнаешь, — и скрылась за деревьями. Я последовал за ней и увидел, что в тени деревьев мирно щиплют траву ее белый конь и моя Молли.

Мы оседлали коней и бок о бок двинулись в обратный путь — сначала по пустынной равнине, потом вниз, в пещеру, в жаркой сердцевине которой протекала кровавая река. На берегу реки нас поджидали. Некто смотрел, как текут ее воды, и не обернулся, пока мы не очутились совсем рядом.

Я не сразу признал его, потому что он стоял над водой, склонившись, поникший. Но, едва он выпрямился, я тотчас понял, кто передо мной.

— Привет тебе, королева Страны эльфов, — сказал он.

— Привет тебе, Король Грядущего.

— Смертный, — обратился ко мне Король. — Я рад, что ты переходишь предел. Когда вновь вступишь в Срединные земли, поклонись от меня всему, солнцу, и луне, и зеленой листве. Помни обо мне, Музыкант, ведь мы с тобой встретимся вновь.

— Я буду помнить о тебе, брат, — пообещал я.

Там мы и покинули его — на берегу реки, которую ему больше не дано пересечь, кровавой реки смертных, чьи воды дышат теплом и бормочут о древних, древних сражениях. Теперь я слышал все эти песни о былых битвах, все, что когда-либо пели мужские и женские голоса в моих родных краях; я услышал их и понял, и позабыл за это путешествие, которое тянулось целую вечность и измерялось днями, годами и перестуком сердца.

Когда мы двинулись наверх из пещеры, навстречу нам по темному тоннелю прилетел порыв холодного ветра. Он защекотал мне ноздри,