у меня — он такой: ежели ему что втемяшилось, из головы не выбьешь. Он бы и до второго пришествия рассуждал про Тома и его дам, да только я его урезонила.

— Гевин, — вмешалась я. — Ну-ка оставь мальчика в покое. А ты, Том, поди переоденься. Сию же минуту. — С этими словами я вытащила из дубового сундука кое-какую его старую одежду, сунула в руки и вытолкнула его за дверь.

Гевин только глянул ему вслед и крякнул.

— Ну и ну! — говорит.

Я заговорила тихонько и быстро, чтобы Музыкант не расслышал:

— Серденько мое, знаю, тебе это не по нраву, что он дичится да отмалчивается, но ты дай ему пообвыкнуть. Ты Томаса знаешь не хуже моего — для него слова что воздух. Подождем немного, и он сам нам все расскажет, вся история из него выльется.

— Да не в истории закавыка, — обиженно сказал Гевин, — а в том, где он пропадал семь лет?

— Гевин, — говорю, а сама за руку его держу, будто от этого он мне лучше поверит. — Том сказал, что семь лет был в Стране эльфов.

— Так прямо тебе и сказал?

Я кивнула.

— Но это ведь…

— Могло быть. Может быть, это и правда.

— Тогда эта дама… — ахнул Гевин, но не договорил и вскинулся. По холму простучали копыта. Сердце у меня так и зашлось: а ну как разбойники? Все лето в наших краях то тут, то там появлялись безземельные грабители — нападали-то они друг на друга, но не брезговали и обобрать местных жителей, чтобы пополнить свои припасы. Кур-то я по большей части выпустила, хотя собирать яйца стало сложнее, но по крайности куры наши уцелеют, а вот овцы оставались в овчарне, если были не слишком голодны.

Мы к дверям — глядим, а прямиком к нашему дому спускается по холму вооруженная шайка. Но первым на пороге встал Томас, как был, в своем богатом зеленом наряде. Стоит и ждет разбойников, а сам безоружный.

— Томас, — говорю, а в горле у меня комок застрял, — ну-ка, быстро ступай в дом. Этим закон не писан, заберут что приглянулось и уйдут себе. Быстро в дом!

— Задвиньте засов, — ответил он, даже не обернувшись, — и обождите меня внутри.

Но мы и с места не двинулись, а Гевин покрепче стиснул свой тяжелый посох.

Главарь шайки осадил коня перед Музыкантом. Здоровенный, чернобородый, средних лет, а за ним — десяток всадников, и все вооружены до зубов.

— Это еще кто такой? — крикнул он. — Принц холмов, герольд или поэт?

— И то, и другое, и третье, и много кто еще, — любезно ответил Томас. Он и не шелохнулся, но голос его вдруг зазвучал глубоко и гулко, точно говорил кто другой, повыше и покрепче. — Горе тебе, Блекуэлл, ибо грабеж твой не принесет прибыли, а погубит тебя, и ты падешь мертвым, не доехав до Карлайл я. Род ваш возглавить некому, кроме твоего сына, а его еще баюкает нянька, ибо лишь он и сыновья, рожденные от него, смогут носить ваше родовое имя.

Тут главарь побледнел как сыр. Если он и вправду был знаменитым разбойником Блекуэллом, худо ему пришлось от таких слов.

— Чтоб тебя, ведьмачье отродье! Да минуют твои проклятья мою голову!

— Поверни коня и езжай своей дорогой, — отозвался Томас. — Мы больше не увидим тебя на этом берегу реки. Так говорю я, тот, чей язык не умеет лгать.

Главарь поднял руку в перчатке, и вся шайка понеслась вверх по холму. Томас смотрел им вслед, пока они не скрылись с глаз долой.

— На диво легко, — сказал он нам. — Прямо смех разбирает, до чего легко. — Говорит, а сам белее снега и руки так и трясутся.

Я подставила ему локоть опереться — отмахнулся.

— Ничего, ничего. Главное, что перед ними я испуга не показал, а сейчас уже и можно.

После такой передряги Томасу никак было не устоять на месте — взбудоражился и заходил взад-вперед по двору, который только что защитил без оружия, одними лишь словами. Ну а Гевина разобрало любопытство, он ведь до чудес сам не свой:

— Отчего не сказал, что ты теперь провидец?

— Я и сам не знал, — сказал Том, повеселев от облегчения. — Блекуэлла я признал в лицо — видел как-то раз в Роксброхе, когда он туда заявился по своим темным делам. Ну и громила!

— А остальное как угадал?

— Остальное все правда. Он направляется в Карлайль, там у него назначена встреча. Но по дороге конь сбросит его.

— Откуда тебе изве…

Томас поглядел на нас — ни дать ни взять невинное дитя.

— Просто знаю, и все.

— «Тот, чей язык не умеет лгать», — повторила я его же слова. — Ну и ну! Ты теперь станешь местной диковиной. Долго здесь пробудешь?

— Я… сам пока не знаю.

— Будь как дома и живи сколько пожелаешь, — сказал Гевин. — И это не потому, что ты спас наших овец.

Томас заулыбался.

— Благодарствую. Я бы все равно произнес эти слова, лишь бы увидеть, какая у него стала рожа!

— Иди в дом, — поторопила я. — Снаружи холоднее, чем кажется. И переоденься наконец, а то я как погляжу на твой бархат, так сразу страх берет — не пролить бы на него что-нибудь.

Томас послушно переоделся. Старый домотканый наряд, серый с бурым, гляделся на нем унылее некуда, но сел как вторая кожа, и Томасу в нем было явно удобно — он перестал держаться как натянутая струна. И мне теперь глядеть на него было одно облегчение. Бархат я сложила и спрятала на самое дно дубового сундука.

Гевин вслух прикидывал, какие ему предстоят хлопоты по дому: надо было отыскать и починить старый бочонок с варом, а тем временем соседский мальчонка, Тод, присматривал за овцами. Томас примолк — закатал рукава и месил себе тесто, только вежливо расспрашивал, какие в наших краях новости. Удивился, что разбойники пересекли границу, потому что договор с англичанами расторгнут и войско герцога, которое обыкновенно защищает холмы, отбыло по королевскому приказу, — так мы поняли. Том ничегошеньки не ведал о происходящем, и я лишний раз убедилась, где он провел эти семь лет, потому как трудно мне представить, чтобы Музыкант оставался в этом мире и не следил за большими событиями.

Теперь каждый его взгляд, каждое движение выдавали, как он отвык от нашего мира, как стосковался по нему. У меня на душе кошки скребли, когда я думала, где же он был, если теперь все самое простое и знакомое ему в диковину. А уж сколько всяких чудес он повидал за