Элспет уселась на лавку и вытащила вязание.

— Спасибо, хуже некуда. Как обычно. Мои не знают, что я ушла. Если б проведали, ты бы услышала, как они вопят от ярости, с самого хребта было бы слышно.

— Тогда тебе надо поспешать назад, — робко предложила я.

— Не хочу я поспешать назад. Пусть бесятся и орут. Может, распугают разбойников.

Я попробовала увидеть ее глазами Томаса — изменилась ли она за семь лет. Да, девичья округлость в лице исчезла; Элспет превратилась в красивую взрослую женщину, только исхудалую — скулы так и торчат на обветренном лице, и подбородок острый, узкий. И руки у нее всегда были шершавые и загрубелые, даже летом. Глаза, как и раньше, слишком явно выдавали ее чувства — ей же на беду, но губы теперь частенько были сжаты в нитку. Пышные рыжие волосы с годами потемнели, и нынче она завязывала их узлом.

— Зачем ты понадобилась своим домашним? — спросила я.

— Краску в котле мешать — ткани красить. А мне от этой вони дурно.

— Кому ж от нее не дурно.

— Да, но только меня заставляют этим заниматься! А ежели упираюсь, говорят, радуйся, что мы даем тебе крышу над головой.

— Элспет… — Я подалась к ней и накрыла рукой ее худенькое запястье, так что она на миг перестала яростно щелкать спицами. — Почему ты не вернешься жить к брату — там, по крайности, тебя уважают?

— Не хочу быть обузой Йэну и его выводку. Я же тебе это самое и говорила, когда четыре года назад пошла замуж.

— Йэну от тебя было бы больше подспорья, чем Джеку и его семье на хребте.

— Они… — Элспет перекусила нитку, — получают по заслугам.

Вот тут-то я и решила: самое время сказать то, что я давненько собиралась сказать этой одинокой гордячке.

— Тебе нравится их злить, а заодно и себе вредить, но это скверно, сама знаешь. Растрачиваешь свою жизнь из пустой гордости…

— Мне больше не на что ее растрачивать, — мягко ответила Элспет. — В мире нет ничего веселого, один тяжкий труд. Думаешь, мне стоит сбежать из дому и уйти с солдатами?

Я отстранилась.

— Если ты захочешь, удержу на тебя не будет — это я знаю верно.

— Душенька Мег! — Элспет улыбнулась, как она теперь всегда улыбалась: холодно, отчужденно, когда губы в улыбке растягиваются, а в глазах ни искорки. — Знаю я, почему ты фыркаешь. Боишься, что меня везде будут подстерегать опасности. Да. я, конечно, заслуживаю упреков, но ты уже меня не брани, — тут у нее и глаза заулыбались. — Расскажи мне лучше, как Гевин; или какую-нибудь историю. Расскажи что угодно!

— Что угодно, только не соваться с советами. Будь по-твоему. Скажу тебе: мы надумали — пришел срок продать арфу Томаса.

Элспет так и застыла.

— Нет! Нельзя!

— Отчего нет? — во мне взыграло что-то коварное и дьявольское. — Семь лет как он пропал, его, поди, и в живых уже нет, или он никогда не вернется.

— Но если… если все же вернется — наверняка спросит, где арфа, и она ему понадобится.

— Если и вернется, то не ради арфы.

— Но арфа не ваша и не вам с Гевином ее продавать!

— А чья же? — со вздохом сказала я. — К тому же на ней надо играть, ей нельзя стоять без дела, как думаешь?

Она вся напряглась, вот-вот не выдержит и разрыдается. Оно бы и хорошо, я бы ее обняла покрепче, и пусть выплачется вволю. Лицо ее озарилось отсветом тех давних вечеров — и он исчез, как угасает огонь, если в него не подбросишь топлива.

— Конечно, — она глядела на свои праздные руки. — Конечно, я понимаю — какой смысл ее хранить. Поступайте как знаете.

Тут я ей чуть не проговорилась, чтобы разжечь былое пламя, но только, правду сказать, побоялась сообщить про Томаса. Он-то ведь о ней пока ни словом не заикался, да и оба они были уже не те, что семь лет назад — не прежние, юные и влюбленные каждый на свой лад. Поди пойми, как он и она поведут себя теперь. Но все же себе я пообещала: скажу Томасу, что Элспет забегала. Пора ему о ней напомнить — пусть призадумается.

— Пять дней назад мне приснился сон, — начала Элспет, не глядя на меня. — Приснилось, что он спускается к вам по склону холма, весь в зеленом, и ни арфы, ничего при нем нет. Я видела его только со спины, но признала.

— Не надо тебе о таком думать, — отозвалась я и вдруг почувствовала себя бестолковой старухой. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я и была счастлива, — безрадостно ответила она.

Дверь распахнулась, в дом влетел порыв холодного ветра. Мы обе так и вскинулись. Могу поклясться, что собственноручно задвигала за Элспет засов!

— Мег! — раздался громкий голос. — Погляди только, что я нашел!

На пороге возник Томас, в руках он бережно держал птичье гнездо, а в нем голубели два яйца, по осеннему времени — диво дивное. Он осторожно поставил гнездо на стол и тут только заметил Элспет.

Она застыла, стиснув в руках вязание.

— Ты вернулся, — только и вымолвила она.

— Да.

— А мне никто ничего не сказал.

На меня она лаже не глянула. Можно подумать, я превратилась в призрак и никого не осталось в этом мире, кроме них двоих, а они смотрели друг на дружку точно так же, как семь лет назад, когда оба были влюблены; но только теперь во взгляде у каждого была горечь, скопившаяся за семь долгих лет врозь.

— А никто и не знал — я вернулся совсем недавно.

— Надолго думаешь остаться?

— Сам пока не решил.

— Выглядишь славно, — сказала она. — Путешествия тебя красят.

Он широко улыбнулся, собираясь пошутить:

— Знала бы ты, как далеко я путеше…

— Не моего это ума дело.

Он осекся и посмотрел на нее пристально. Не знаю, что он, ясновидящий, разглядел, потому что глазам влюбленного прошлое и будущее порой представляются яснее настоящего.

— Элспет, — промолвил Томас, — мне нужно кое-что тебе сказать.

Она ждала. Я тоже.

— Ты была права, — он смущенно рассмеялся. — В мире полно чудес. Я-то думал, что они непременно должны быть, но ты всем сердцем верила в них — и не ошиблась. В Стране эльфов… — голос его зазвучал напевно, мечтательно, — в Стране эльфов есть колодец, старый колодец в самом сердце лесной чаши. На краю того колодца стоит чаша. В том лесу не слыхать птичьего пения, лишь…

— Прекрати, — не шелохнувшись, оборвала его она. — Не хочу слышать твои россказни.