— Я провидец, — сказал Томас. — Какой из меня человек?

— Отлично, — Гевин не желал сдаваться. — Человек как человек, просто тебе дано знать поболе других, вот и вся разница.

— И это все? — взвился Том и на миг стал таким, каким впервые пришел к нам. — Ну, так спроси меня что-нибудь о будущем. Что хочешь. Я отвечу всю правду.

— А я не хочу ничего знать о будущем. Я хочу знать, где ты пропадал, с кем и почему, — упрямо ответил Гевин.

Ну вот: впервые с тех пор, как Томас возвратился, Гевин спросил его в лоб. И сейчас нам предстояло услышать ответ — я поняла это, когда увидела, как Томас стиснул руки.

— Гевин, я был у королевы Страны эльфов. Она поцеловала меня, и я попал под ее чары. Отправился с ней под холмы и ровно семь лет был у нее в услужении — ублажал в постели и развлекал песнями. Я слушался ее безоговорочно и принужден был молчать и не говорить ни с кем, кроме нее самой, а потом срок мой истек, и она наградила меня даром истинной речи и отпустила обратно к людям, и вот каким я вернулся.

Гевин так и запыхтел.

— Чудно, — сказал он. — А если я в лицо тебе скажу, что ты лгун?

Томас заслонился, точно его ударили. Но овладел собой и ясным голосом ответил:

— Ничего не могу поделать.

— Ты можешь рассказать мне все как было, всю правду, сынок.

Томас набрал в грудь воздуху.

— Хорошо. Будь по-твоему. Я был… я служил у… эльфийской королевы… я… — Его мучительно скорчило. — Я уже рассказал тебе всю правду! Иначе не могу — я не в силах солгать, даже если пожелаю. Неужели ты не понимаешь, мне было бы проще сплести небылицу, в которую ты бы поверил охотнее, чем в такую правду? Послушай меня, посмотри на меня, старый ты дурень. Я и есть правда, во мне не осталось ничего, кроме правды!

Гевин стоит себе в дверях и с места не трогается.

— Я, значит, старый дурень?

— Нет, — Томас уронил голову. — Прости, Гевин, нет. Конечно же нет.

— Но ты можешь говорить лишь правду?

— Я… подумал, что ты старый… — плечи у Томаса заходили ходуном. То ли он плакал, то ли смеялся, поди пойми, да и он сам, думаю, не понимал. — Могу же я высказать, что думаю!

— Я хочу кой-чего прояснить раз и навсегда, — ласково сказал мой муженек. Подошел к Музыканту, положил загрубелую руку ему на плечо. — Ты человек, Томас, пусть так. Ты человек, который малость вышел из себя и вспылил. Выпей-ка.

И они откупорили наилучший виски, какой нашелся в доме.

Томас сделал жадный глоток.

— Не знаю, поможет это снадобье или нет, — сказал он, все еще дрожа. — Может, как выпью, удастся соврать.

— Врать можешь, когда пожелаешь, — сказала я, отскребая стол от муки. — Главное — решись на это.

— Поживем — увидим. Быть может, мне надо просто выучиться лгать заново.

Но он не выучился ни в тот вечер, ни на следующий — так ему и не удалось. Любой вопрос заставал его врасплох, и, если он не забывался, то отвечал на все, о чем его ни спроси, хоть: «Куда я запропастила свое вязание?» до «Как по-твоему, будет завтра дождь или нет?» И всегда отвечал верно.

* * *

Мы долго держали его у себя и привыкали к нему новому, пока сам он заново привыкал к нашему миру. Томас успел перезабыть все самое немудреное: например, что надеть, если похолодало; где я держу торф и дрова, как позвать собаку, как взять горячий горшок с огня и не обжечь рук. Зато он выучился вести себя тише мыши и даже слушать, и теперь повелось так, что я рассказывала ему всякое, о чем раньше и не помыслила бы рассказать; а он точнехонько подражал птичьим голосам и предсказывал погоду и находил грибы в лесу.

Медленно, терпеливо он заново осваивал свою здешнюю арфу. Порой он все еще тихонько бранился на нее, но уже любя, без злости. И понемногу стал наигрывать для нас, пока мы хлопотали по дому — то играл знакомые мелодии, а то какие-то совсем чужие, неведомые, и я спрашивала себя: а сам-то он знает, какие из них здешние, а какие из волшебной страны? Оно понятно, для него все они были музыкой.

Об Элспет он ни разу не спросил, будто знал, что не готов как-то загладить их печальную разлуку, будто выжидая, пока сам придет в себя. Словом, держался как большинство мужчин, когда им случается по недомыслию причинить женщине боль: трусил. А я знала, что Элспет рано или поздно явится — придет неизбежно, как студеная зима, как темные грозовые облака, что катились к нам из-за холмов.

Пасмурным осенним днем Музыкант в одиночку отправился прогуляться по холмам. Конечно, он и раньше выходил из дома и Гевину с овцами пособлял, но только вот отпускать его одного у меня душа не лежала — после того, какая участь его постигла семь лет назад на Эйлдонском холме. Улучив минутку, я незаметно сунула ему в карман рябиновую веточку, обвязанную красным лоскутом, — это самый действенный амулет от любых чар волшебного народа. Себе я сказала: теперь Томасу ничто не навредит, он знает наш земной мир куда лучше, чем раньше, а мы привязали его к себе как могли крепко.

Я возилась с большим ткацким станком, считала нити основы, и тут в дверь заколотили — значит, гостья на пороге. Элспет знала, что я туговата на ухо, и всегда стучалась погромче. Лицо у нее покраснело от студеного ветра — она ведь прошла добрых несколько миль с вершины холма, чтобы нас навестить. С собой Элспет принесла гостинец, несколько утиных яиц; но я сразу приметила — она и вязание прихватила, значит, надумала посидеть-поболтать, как мы частенько делали по утрам.

— Входи, не напускай холод, садись да грейся, — сказала я, взяла у нее плащ и налила чаю, а сама все быстро оглядела по сторонам — нет ли в доме чего, что говорит о присутствии Томаса. Когда он вернется, я не знала. Выставить Элспет слишком поспешно тоже было никак нельзя, не то она догадается, что дело нечисто.

— Я подумала, может, помогу чем, пока мы болтаем, — сказала она, — только вот заправить основу на навой нипочем не сумею — вечно сбиваюсь со счета!

— Да и пусть его подождет, — ответила я, — а ты пока