Он помотал головой.

— Ты тут ничем не поможешь, Мег.

Гевин помрачнел.

— Заложу-ка дверь на засов. Второй раз они тебя не заполучат, нет уж.

— Ты не понимаешь. Они все еще со мной. Я ушел от них, но все так переменилось. Ох, Мег, — он взял мое лицо в ладони, но глядел слепо, не видя меня. — Мег, у меня был фонтан и сад, полный цветов… И такие наряды, и лошади, и огни, и хрустальная утварь, какой ты никогда не видывала…

— Все миновало… — Я стиснула его руки. — Все позади. Останься с нами.

— Мег, Гевин, — спросил он, — вы и вправду не против, если я тут у вас поживу?

Гевин глянул на меня, а я чувствую, как в глазах слезы закипают, точно у глупой девчонки. Томаса просто не узнать, никогда раньше он ни о чем не просил таким робким голосом и никогда больше не будет он прежним, тем, каким семь лет назад покинул наш дом. С ним теперь надо по-другому — нежно и заботливо. Раньше он был как в кольчуге, знай продирайся сквозь нее, а теперь — такой беззащитный, что сердце сжимается.

— Я всегда хотела, чтобы ты у нас остался. — сказала я и с радостью увидела он, который не может солгать, понял, что и я не лгу.

После ужина Томас засиделся допоздна, неуклюже пытаясь настроить свою арфу. Слушать было одно мучение: ничего-то у него не выходило, и все-то он был недоволен. Когда он сгреб свои одеяла и устроился на привычном месте у очага, мы с Гевином вздохнули с облегчением. А когда сами улеглись, Гевин шепнул мне на ухо:

— Думаешь, он помешался?

Так меня рассердил, я аж брыкнула его ногой под одеялом.

— Что хорошего будет, если я в это поверю? — прошипела я.

— Ровно ничего, старая ты карга.

— Вот именно, что ровно ничего, старый ты болтун. По крайности, ты сообразил, что он не лжет нам нарочно.

— Нет, он бы нипочем не наплел такую историю — слишком уж горд. Выходит, все правда? Он побывал в Стране эльфов?

— Откуда мне знать, ты лучше спроси его сам! — Утомили они меня оба, сил не было, ну, я носом в подушку и уснула. А говорить Гевину про то, как Томас изменился с лица, так и не стала. Он, поди, сам никогда не заметит.

Наутро Томас уже больше смахивал на обыкновенного человека: волосы всклокочены, глаза заспанные и побриться не помешало бы. Поднялся вскоре после меня и пошел к ручью, а вернулся — весь дрожал.

— На траве иней, — сообщил он, вытирая волосы насухо. — Красота. Только вот почему такая треклятая стужа?

— Заморозки, — коротко ответил Гевин.

— Ах вот оно что, — Томас захлопал глазами. — И верно. Послушайте, я хочу извиниться за то, что вчера был не…

— Вчера, — сказала я и со стуком поставила перед ним миску овсянки, — ты уже наизвинялся столько, сколько мы от тебя за всю жизнь не слыхали. Еще раз извинишься — макну носом в кашу, так и знай.

— Прости… О… хорошо. — И он взялся за кашу.

— А ведь мне скоро тридцать лет, — вдруг сказал он, почти доев кашу. — Чудно, верно?

— Очень, — сухо ответила я. — Отчего твоя юношеская краса все так же свежа?

— Из-за волшебных… О, проклятье. Никак не остановиться.

— Я тебя остановлю. Больше ничего спрашивать не буду.

— Не трудись, — мрачно сказал Том. — Тебе меняться незачем.

Его снова пробрал озноб; он и вправду отвык от промозглых холодов, а на дворе была всего лишь осень. Я подложила в очаг еще торфа; надо будет позаботиться и найти Томасу побольше теплой одежды, раз он так мерзнет.

Он был убежден, что побывал в Стране эльфов, хотя больше и не пытался рассказать нам об этом. Но где бы он ни пропадал на самом деле, Томас изменился. Я-то поверила ему на слово и старалась Томас-Бард только не думать о том, чем он занимался в услужении у волшебного народа. А вот муженек мой ни в какую не мог свыкнуться с тем, что Томас не такой, как прежде.

Пожалуй, ему это давалось еще труднее, чем самому Музыканту. Томас все-таки переменился не вмиг, а постепенно, за семь лет. А Гевин так устроен: ему главное понять все сразу и чтобы потом не сомневаться. Вот он и не унимался, а ломал голову — не дурачит ли нас Томас, не выдумал ли он историю про Страну эльфов, чтобы прикрыть ею какую-нибудь шутку или розыгрыш, как делывал в былые времена. И, если бы Томас вернулся таким же бойким и речистым пареньком, каким нас покинул, я, пожалуй, тоже решила бы — он нас дурачит.

Гевин у меня добрая душа, только вот мягкости ему недостает. Никак он от Тома не отступался, ну совсем ребенок, который все колупает и ковыряет корку на ранке, хотя и знает — нельзя, будет больно, а вот удержаться не может, вдруг, думает, под коркой найдется что-то интересное. Мне бы, конечно, Гевина вовремя одергивать да поворчать на него, но я с годами поняла — за всем не уследишь, а еще — и это куда важнее — иной раз вмешиваться не нужно, и пусть оно все само улаживается. Понимаете, какое дело — Гевин изводился, а вдруг Том нас все-таки обманывает.

Был пасмурный день, и в воздухе веяло скорой зимой. Все утро мы просидели в доме: Гевин за ткацким станком, а Томас терзал свою разнесчастную арфу, и она так стенала, что даже я подумала — хорошо бы он сдался наконец. Вдруг Гевин щелкнул челноком и встал.

— Пойдем, сынок. До ночи мы с тобой еще поспеем в «Серебряного кочета» и обернемся обратно. Мне не терпится выпить и посидеть в компании.

Да, раза два-три в год на Гевина находит, и ему неймется прогуляться в таверну. Вот и сейчас нашло. Но Томас в ответ только уронил: «Я не пойду», — так тихонько, что я еле расслышала.

— Что за глупости, слышать не желаю! — загремел Гевин, нарочно как можно бодрее. — Неужто ты не хочешь разузнать, что новенького на свете?

— Нет.

— Да почему же?

— Потому что… Ох, будет тебе, Гевин. Отчего ты не оставишь меня в покое?

Гевин громыхнул дверным засовом.

— От того, что ты мужчина, а не какой-нибудь там нытик-подменыш. Вот и веди себя по-мужски да по-человечески. Ну!

А у Музыканта в глазах туман и волосы клубятся как облако, и на эльфа он смахивает куда больше, чем на человека. Томас обратил