Запах земли.

Часть 3. Мег

В зеленый цвет как эльф одет,

В наш мир вернулся Томас,

Его не видели семь лет,

Семь лет он не был дома.

Народная баллада.

Номер 37 из собрания Чайлда

Неохота мне, чтобы всякий знал, что слух у меня уже не так остер, как раньше, но что есть, то есть. Однако имеются у меня в запасе и другие испытанные способы ничего не упустить и все примечать — они мне наизусть знакомы, ими я и обхожусь. Насторожился старый пес у очага, но не вскочил в тревоге, а потрусил к дверям — вот я и знаю, что к нам пожаловал друг, и знаю еще до того, как в двери постучали.

Я поспешно отерла с рук муку и пошла отодвинуть засов. Нынче по окрестностям разгуливает много лихих людей, так что дверь мы запираем, осторожность не повредит.

Отодвигаю засов, а на пороге — угадайте, кто? Наш Том, Томас-Музыкант, разодетый в зеленый бархат что твой вельможа. Стоит передо мной целый и невредимый, а мы уж не чаяли его увидеть. У меня, старой дуры, даже слезы на глаза навернулись.

— Ох, — говорю, — Том, а мы-то думали, тебя и в живых нет!

Молчит — только руки распахнул, обнять. Я и позабыла, какой он долговязый! А плащ его бархатный мягче мягкого и благоухает неведомыми травами, я таких и не знаю. Живой, живехонький, теплый, и сердце бьется прямо у меня под щекой.

Наконец я попыталась высвободиться. Но он отстранил меня, не выпуская, и все рассматривал, да пристально так. Нуйя тоже его как следует разглядела. Пусть и в богатом наряде, а вид у него был совсем не от мира сего — он как будто даже светился. Обыкновенно Томас с порога так и сыплет оправданиями и шутками, а тут как вошел — ни словечка не проронил. Только меня из рук не выпускает да знай себе любуется, точно я маленькая девчушка, принаряженная к первому причастию, или какой драгоценный сосуд, приготовленный для самого короля. Я спохватилась: лицо-то у меня все в муке, волосы растрепаны, платье заплатанное. Чем тут любоваться, скажите на милость?

Тут он как выпалит:

— Мег, до чего же ты красивая!

— Так я и знала! Ушел в холмы, пропал бесследно на годы, а потом являешься как ни в чем не бывало и думаешь — одно лестное словцо, и я тебя тут же прощу и приму как родного?

А он все глаз с меня не сводит, будто перед ним все сокровища на свете.

— Да уж, красотка хоть куда! — пошутила я, лишь бы Том улыбнулся, а то лицо у него измученное. — Или мне еще нос мукой напудрить? Нынче такая мода?

Но бедняга растерянно молчал.

— Будет, будет, — успокоила я его безо всякого ехидства. Наряжен он был в пух и прах, и с виду не скажешь, что изголодался, а все же глаза какие-то голодные и лицо осунувшееся. — Я просто дразнюсь, как бывало. — Подумать только, Томас-Бард — и растерялся, не знает, как ловчее ответить на шутку, а раньше никогда за словом в карман не лез. — Я, видишь, хлеб сегодня поставила. Правда, хлеб простой, овсяный…

Лопочу я, лопочу и остановиться не могу, а Томас так и стоит столбом — вроде одурманенный и измученный, как от голода. Тут я все же подумала, не призрак ли передо мной, подосланный лукавым. Очень уж все сходилось, одно к одному. Томас ведь не сказал, откуда явился, да и толком двух слов не промолвил. А с виду, не только что здоровехонек, гладкий и холеный, так еще и не переменился ничуть, совсем не постарел: будто вышел прямиком из холмов тот самый Томас, каким я его запомнила семь лет назад. Однако наш старый пес, Трей, гостя не облаял, а помахал хвостом. Всем известно, что призраков собаки не жалуют. Да и над дверью у нас висит рябиновая веточка, отпугивать нечисть. Нет, конечно, передо мной стоял Том. Да и разве я сама не слышала, как бьется у него сердце? Только вот, похоже, насмотрелся он разной невидали за эти семь лет и, хотя ничуть не изменился, странствия дались ему нелегко. Что ж, придет час — он сам обо всем расскажет. Вот и я решила обращаться с ним как обычно. Откуда бы он ни пришел — из замка или с холмов, где бы ни скитался, а пришел он ко мне, и я с ним буду держаться, как всегда держалась.

— Я ставлю простой овсяный хлеб, но, если хочешь, помоги мне месить тесто, только не в этом роскошном наряде, его мы сложим и припрячем.

Тут он оглядел себя и точно впервые заметил, как разодет.

— Да, — говорит, — и верно.

Томас много где побывал, повидал свет и в хорошей одежде толк знал. А я в жизни не видела, чтобы на одном человеке было столько бархата! Ну, сказала я себе, неволить его не стану, понемножку, потихонечку вызнаю, что с ним такое приключилось. Ну и болтаю себе дальше:

— У меня хранятся кое-какие твои старые одежки — припрятала в дубовом сундуке. Хочешь смейся, хочешь нет, а не лежала у меня душа их выкинуть. Вот только синего твоего плаща больше нет, я его на прошлый Ноль отдала Брану-побирушке, очень уж времена были тяжелые.

— С чего мне смеяться? — отвечает Томас. — Я ведь не обещался, когда вернусь? И, наверно, меня долго не было?

Как я эти слова услышала, так меня холодом и обдало.

— Ровно семь лет тебя не было, сердечко мое, — ответила я. — Семь лет, как ты ушел в Эйлдонские холмы, и поминай как звали. Семь долгих-предолгих лет ровно до сегодняшнего дня.

— Ровно семь лет, — повторил он. — Не семь дней? Не семь недель? Она сказала, что не обманет, но во времени она понимает плохо… Я надеялся, вдруг я пробыл у нее меньше…

«Она сказала».

Не хотелось мне спрашивать, но не спросить я не могла.

— Томас, душенька моя, где ты был?

Он поглаживал пальцем зеленый бархат своего наряда, а потом глянул на меня, и глаза его ехидно сверкнули, как бывало.

— Ох, Мег, ну куда обыкновенно люди пропадают на семь лет?

Передо мной был прежний Томас: напрямую признаваться ему было зазорно, вот он и прятал правду за красивыми словами. Я спросила себя,