между нами наэлектризовывается. Я чувствую, как по спине бегут мурашки, а внутри начинает все дребезжать.

— Ты не имеешь права... ― начинаю я, умом понимая, что надо бы замолчать, а не накалять обстановку.

— Я готова пожертвовать многим ради тебя и Риси! — Она повышает голос. — Почему же ты не можешь сделать… такую ерунду?

— Потому что ты не понимаешь, это не ерунда! — Мой крик эхом разносится по комнате. — Ты не знаешь, кто я на самом деле!

Эйлин отступает на шаг. Отворачивается. Мне кажется, что она сейчас уйдет, обидевшись на мое упрямство, но она… зачем-то тянет за шнуровку на своем платье.

Лиф платья медленно спадает с ее плеч. Далее следует пояс и… все платье лежит на полу, а она стоит передо мной обнаженная.

35 глава

Лорен

У меня перехватывает горло, и я не могу отвести взгляд.

Толстые белые линии на ее спине, переплетающиеся, как паутина. Старые. Очень старые. Но некоторые... розоватые по краям. Недавние.

Ожог на левом плече — идеальной формы, как от монетки, словно кто-то это делал намеренно.

Я не могу дышать.

Мозг отказывается додумывать, что бы это было.

Я вдруг понимаю, что стою со сжатыми кулаками, и ногти впились в ладони так, что проступила кровь.

Это не просто шрамы.

Это — карта насилия. Годы страданий, выжженные на коже. И она...

Она стоит передо мной, гордо подняв голову, хоть и спиной.

Не закрывается. Не опускает плечи, будто всем своим видом говорит: «Вот я, настоящая. Теперь твоя очередь».

И самое ужасное — я вспоминаю тот момент, когда вышвырнул ее из класса. Она упала, ударилась и на ее теле, возможно, остался отпечаток от того, что сделал я.

Мне хочется завыть в голос.

Одевайся. Пожалуйста. Я не могу это видеть. Потому что если ты продолжишь стоять так — беззащитная, сильная, прекрасная в своем ужасающем мужестве, — я упаду перед тобой на колени и признаюсь во всем. А потом ты возненавидишь меня по-настоящему.

***

Эйлин

Чувствую, как что-то теплое опускается на мои голые плечи, а потом закутывает меня в объятия.

Объятия? Меня обнимают? Снова?

― Не надо, ― слышу шепот рядом с ухом и чувствую дыхание Лорена, сбивчивое, прерывистое. ― Зачем ты это делаешь?

― Рассказываю свой ужасный секрет, ― отвечаю я, не чувствуя при этом ничего, кроме мягкой ткани. Вижу, что это бирюзовый камзол Лорена, и теперь он наверняка остался в одной белой рубашке и брюках.

― Не надо…

— Ты боишься показать мне свои шрамы? — Мой голос дрожит, но я не сдаюсь. — Вот мои.

Мои пальцы сами собой тянутся к шраму на ребре — длинному, тонкому, как след от кнута. Это он и есть, только кнут был невидимым. Лорен не видит, он не хочет смотреть. Он все еще обнимает меня сзади, закутывая в свою одежду.

Комната вдруг становится слишком тесной. Показать шрамы мало. Мне надо что-то сказать. Но что?

— Тетка держала меня в подвале. И когда приезжали «клиенты», надевала мне мешок на голову, наверное, чтобы не было слышно моего дыхания и… чтобы глаза не блестели. Чтобы никто ненароком не увидел моего лица, хотя там и без того было темно, хоть глаз выколи.

Слова выходят рвано, с паузами. Я никогда не говорила этого вслух. Никогда.

— Люди думали, что это она их исцеляет посредством какой-то особой магии. Она называла меня артефактом, который изобрела сама. Ее несколько раз пытались ограбить… и ничего не находили. Приходил судебный пристав, и тоже ― ничего. Тетка умела всех, кто на нее жаловался, выставлять дураками, после чего те платили большие штрафы за ложную тревогу, а она оставалась безнаказанной. Я была у нее кем-то вроде служанки ― все вокруг это знали, что я бедная родственница, которая ей прислуживает. Никто не знал… правду. Если б хоть кому-то стало известно, что происходит на самом деле — Меня бы давно забрали в приют или отдали в нормальную семью.

Лорен не двигается и как будто даже не дышит.

— На осень и зиму она отправляла меня в школу. Далеко от ее дома в деревне. Закрытую. В соседнем городке. — Я провожу пальцами по другому шраму — круглому, от ожога. — Навещала меня каждую неделю на выходных, называлась опекуншей, не теткой.

Голос предательски дрожит.

— У нее был посох. Волшебный. В нем ― темный артефакт. Она мучила меня с его помощью и говорила, что это чтобы я помнила, что я ― вещь, не человек. Чтобы подавлять мою волю. Она боялась, что я когда-нибудь восстану против нее самой ― боялась силы моего дара. А я не