что соседская», «у петушка голос больно противный», «а сделайте мне такие широкие плечи, чтобы все девицы от восторга рты пораскрывали», «а мне волосы такие золотые, чтобы аж в темноте светились»…

– Я понял.

– «А приворожите для меня сразу всех рыночных торговцев, чтобы цену не задирали», «придумайте, кем мне стать, когда вырасту», «пусть ваша мельница меня до города подкинет, а то лошадка устала, а мне срочно надо», «а клопов можете вывести», «наколдуйте мне денег, вам же, небось, достаточно пальцами щелкнуть»…

Стефан попробовал улыбнуться – в другое время он бы, наверное, рассмеялся в голос: Марко очень потешно изображал разных людей. Но сейчас страх словно окутывал его тончайшей тканью, прозрачной, но зато во много слоев, так что Стефан был по отдельности, а мир – по отдельности.

– Каково это вообще? – спросил он, хотя собирался молчать и поддакивать. – Быть мельницей.

Марко сразу посерьезнел.

– Мне почем знать, мелкий? Ее спроси. Его, то есть, – он побарабанил костяшками по стене, стукнул кулаком. – Пауль, да? Что молчишь, сказать нечего? Ай! Занозу посадил, представляешь! Ух, злой какой!

– Не надо, – попросил Стефан. – Жалко его.

– Еще бы.

– Как думаешь, он помнит свою жизнь? Как его звали, что ему нравилось делать?

– О чем он мечтал, кого любил, чего боялся… – передразнил его Марко. – Это омут отчаяния, мелкий, выплывай давай оттуда. О некоторых вещах лучше всего просто не думать.

– Как можно взять и не думать?

– Молча. Взял и сделал, ты темный маг или кто?

Стефан попробовал перестать думать о мельницах, о Пауле, о себе-мельнице, о мертвых братишках и сестренках Дитера… Что бы он сам почувствовал, если бы оказалось, что все ребята из его приюта мертвы? Храбрился бы, конечно, сказал бы, что не помнит уже, как их зовут и как они выглядят, но на самом деле все бы он помнил…

А если Марко сделает из него мельницу, магия ведь уже не возьмет плату, да? Можно будет утешаться этим. Если мельницам вообще требуется утешение.

В комнате вдруг слабо запахло мятой и хвоей. Приятный запах, успокаивающий. Что Пауль пытается этим сказать, что любил гулять по лесу и собирать травы? Или он просто хочет порадовать их с Марко чем-то приятным? Или окно где-то открылось, а хвоей из леса тянет?

– Конечно, ему надо было нормально нам рассказать, – Марко тоже погрузился в свои мысли, но теперь вот заговорил. – А то хорош учитель: есть огромная куча навоза, прыгайте в нее и придумайте там что-нибудь, а я что, я рядом постою…

– А как – нормально?

– Может, получилось бы с кем-нибудь договориться? У тебя вон бабка умирающая есть? У меня тоже нет, но, если бы была, я бы мог из нее мельницу сделать, все лучше, чем в могиле лежать. У Эйлерта, небось, много умирающих родственников, но он, вот незадача, порвал все связи с семьей, ритуал даже провел. Вот бы его предупредил кто, да?! Учитель его, например?!

– Да наверняка нельзя бабку…

– Ты мелкий просто. Думаешь, взрослые всегда все правильно делают? А ничего подобного! Думаешь, ты вот вырастешь – и что-то изменится? Ты просто повыше будешь да за девчонками бегать начнешь, вот и вся разница, понял?

– Конечно. Ты вон почти взрослый – а недотепа, каких поискать.

– Именно, мелкий, именно!

Марко даже не обиделся – тоже, значит, боялся.

* * *

Эйлерт уселся прямо на пол и привалился спиной к кровати. Как будто Джейлис – благородная дама, а он – верный рыцарь, охраняющий ее сон и не смеющий даже коснуться края ее одежды, ах!

На самом деле Джейлис была бы совсем не против, окажись Эйлерт поближе, да даже ляг он и обними ее. Каждый раз после видений становилось ужасно холодно, тело словно забывало, что оно принадлежит человеку, а не реке или магическому существу. К тому же последний ритуал в разы отличался от всего, что было раньше. Могильный холод пробирался до самых костей, и они отвратительно протяжно ныли, как ни повернись.

Так что теплое человеческое объятие Джейлис бы определенно не помешало. Другой вопрос, что не зря все девушки и парни постарше вечно посмеивались, мол, вырастешь – поймешь все эти странные игрища. Дина вон тоже, небось, позволила Хейцу нарубить хворост, хотя сама не хуже него с топором обращалась. Иногда просто нужно подыграть…

Или это будет жестоко по отношению к мельнице? К Паулю. Джейлис провела пальцами по шершавой деревянной стене и снова услышала запах зелени – едва уловимый, его, наверное, даже Эйлерт не чувствовал.

Нужно было сказать что-нибудь Паулю – чтобы он, по крайней мере, знал, что Джейлис о нем думает. Но что ты скажешь в таких обстоятельствах?

«Спасибо, что спас меня»?

«Так жаль, что с тобой все это произошло»?

Но ведь если не с ним, то с Дитером, да? Невыносимо.

«Что бы ни случилось, я всю жизнь буду помнить тебя и твою историю»?

Слишком сентиментально, как на картинке, где сидящие рядком девицы слушают незамысловатую песенку и утирают слезы вышитыми платочками.

Янтарный амулет на шее у Джейлис слегка потеплел. Моргнув несколько раз, Джейлис крепко сжала его в кулаке.

– Как ты? – спросил Эйлерт, не вставая с пола.

Амулет тут же остыл.

– Не знаю, – честно ответила Джейлис. – Тебе удобно там лежать?

– На полу лучше думается.

Впрочем, он подвинулся поближе, чтобы они могли шептаться, не боясь, что кто-то подслушает.

– Как думаешь, много кто погибнет? – наконец спросила Джейлис.

– Мы с тобой как-то об этом говорили. Ты тогда сказала, что, если понадобится, пожертвуешь кем угодно, – спокойно напомнил Эйлерт, и Джейлис с досадой поморщилась:

– Не глупи. Одно дело просто так говорить, а другое – когда оно на самом деле случиться может!

– Да я понимаю. Вспомнил просто.

Эйлерт устало прикрыл глаза ладонью и пожал плечами.

– Если даже учитель не понимает, что это за напасть… Не знаю. Может, уже сейчас спасать некого.

– Да нет, не может такого быть, – глухо возразила Джейлис. Ей сразу же представилась мертвая тетушка: густо накрашенная, в бархатном платье, на раскинутых в стороны руках поблескивают перстни. Распахнутые глаза никогда больше хитро не сощурятся, смешная бородавка больше не будет прыгать, портя все впечатление от строгого внушения… Дина и Хейц, только-только помирившиеся, так никогда и не станут семьей, не будут целоваться под цветущими липами и гулять у реки, не поженятся, не заведут собаку, а потом и детей. Кузнец, даже в колдовском мареве не позволивший устроить самосуд, молочница – все эти люди, жестокие во время последней встречи, но вообще-то не такие уж плохие, разные, живые, настоящие, – неужели