— Зачем тебе деньги? Зачем? Он вовсе не так богат, как тебе бы хотелось? Любовнику твоему нужны деньги?

«Теперь точно… Теперь точно…», — монотонно билось в голове, и только эта монотонность не позволила сойти с ума.

Обрывок фраз крутился и крутился, унося меня в какое-то странное состояние, так, наверное, действует на пациентов блестящий шарик на сеансе гипноза.

Сквозь тупое «Теперь точно…» прорвался рингтон звонка. Генрих не услышал его сначала, поглощённый хрустом купюр, которые не желали лезть в мой плотно сжатый рот. Но, кажется, Алик, счастливый тем, что открывает своё дело, потянул Генриха к телефону.

Он отпустил меня и, глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы успокоить дыхание, взял мобильный, который вывалился из кармана его джинсов.

— Да, — сказал он коротко, но Алик в нём прорывался торжествующей снисходительностью, — это я. Да. Сейчас буду.

Генрих медленно поднялся, стряхивая невидимые крошки с расхриставшейся во время нашей борьбы рубашки. Поднял купюры, расправил и аккуратно положил в карман.

— Меня ждут соискатели, — сказал он деловито, словно не валял меня по полу. — Буду поздно.

Оставалось только чмокнуть в носик на пороге. Как положено нежному мужу перед уходом на работу.

— Отдай мои деньги, Влад, — прошипела я ему в спину, выплёвывая слова сквозь разбитую губу.

Хлопнула дверь. Я лежала на полу, не в силах подняться. Дышать было тяжело, лицо заливало тёплым — кровь шла то ли из опухающей прямо сейчас губы, то ли из носа.

Оно случилось. Он не переступал раньше черту. Издевался, да, мог сгоряча толкнуть, но вот так, осознанно никогда не поднимал на меня руку. Теперь его демоны совсем осмелели. Расправили крылья.

Я повернулась набок и застонала. И от душевной боли, и от физической.

И в этот момент увидела её. Старую серую тетрадку. Она выпала из прикроватной тумбочки. Стенка, которую кто-то из нас задел в пылу сражения, треснула и отошла, обнажив щель. Она оказалась двойной, и между перегородками кто-то скрыл эту тетрадку.

Зачем? Я потянулась к свёрнутому в несколько раз листку, выпавшему из неё. Это оказался газетный разворот. Моя сказка, самая первая, которую напечатали когда-то давно в местной газете. Там же было и блеклое от времени фото. Совсем юной меня. Кажется, первый курс, самое начало. Когда до нашей случайной встречи оставалось ещё несколько лет. Или… Не случайной?

Я открыла тетрадку.

Может, это не самое подходящее время, чтобы узнать, какие тайны Влад прятал в прикроватной тумбе. А может, и самое подходящее. Не раньше, не позже. Всё приходит вовремя.

* * *

Что чувствует одержимый, когда в него вселяются демоны?

'…Мне всегда казалось, что любое событие можно обратить себе на пользу, даже самые безвыходные ситуации. И у меня же это получалось! Но только не сейчас. Осталась ли во мне жизнь? Только подобие. Исчезли краски, запахи, ощущения. Абсолютно все события, попадая в меня, становятся одним единственным липким комком грязного пластилина.

С тех пор, как эти твари выпили мою удачу, я чаще всего молчу, хотя Элик все время пытается разговорить меня. Он чувствует себя предателем и думает, что я злюсь. Только это не совсем так. Часть меня, как и прежде, считает его своим лучшим другом, часть — презирает за предательство, а ещё что-то во мне получает удовольствие от его мучений. Когда Элик начинает оправдываться, становится легче. Мне явно нравится, когда он такой подавленный, и в меня из него, словно песок в настольных часах пересыпается ощущение жизни.

Я хожу на занятия, не пропустил с тех пор ни одной лекции, что само по себе уже странно. Ловлю себя на том, что словно принюхиваюсь к окружающим людям, меня тянет ощущение страха, горя или неуверенности, которое исходит от них. Иногда кажется, что у меня появились какие-то сверхспособности. Явно после той ужасной ночи. В больнице мне было не того, но когда я вышел из неё, то понял сразу — мой мир стал другим.

А вчера меня окончательно прорвало. Кричал на Элика, и словно несло на волне этих криков, не мог остановиться, и снова и снова возвращался к тому тёмному переулку и одному из гопников — с лихорадочно блестящими глазами и зловонным запахом изо рта. Тому, которому нужны были не наши деньги и мобильники, а другое, то, что я никогда не отдал бы добровольно.

Я ни на секунду не могу забыть, как Элик, мой самый лучший и единственный друг, трусливо выворачивал карманы и, сверкая белыми подошвами своих кроссовок, метнулся прочь от этого места, где моё лицо и внутренности превращали в фарш. И собирались превратить в фарш душу, стягивая с меня джинсы.

— Этот годится только для еды, — произнёс вслед Элику каким-то утробным голосом один из этой своры, и я явно услышал каждое слово, и они впечатались в сознание, кажется, навечно.

Я вспоминал всё это и орал на Элика, который съёжился в углу нашей общежитской комнаты, потускнел, а мне стало невероятно радостно. Опять увидел мир в красках, сердце моё выстукивало победный марш, качало кровь по венам, и я ощущал это бурление и движение крови.

Это единственное, что меня заставляет чувствовать себя живым. Впрочем, есть ещё кое-что, дающее мне успокоение. Это воспоминание о том, как нож входил в живот зловонного гопника, его же собственный нож. Не знаю, выжил ли он, но мне очень хочется думать, что эта тварь сдохла. И я.…'

'… сказала мама. Мне очень жалко её, но я уже ничего не могу сделать. И ещё я очень зол на Элика, который сообщил ей о том, что случилось. Зачем он это сделал именно сейчас, когда все позади? Я уже в порядке, рука срослась, головные боли почти прекратились. Зачем этому идиоту понадобилось вызывать сюда мою маму, спустя несколько месяцев после той драки? Она остановилась в гостинице, но каждый день таскается к нам в общагу, и прёт на себе какие-то банки, склянки, коробки с едой. Словно успокаивает своё чувство ответственности за сына, напихав в него жратвы до отвращения. Меня это злит, вся фальшь и неправда ситуации. Может, поэтому я начинаю ломаться и капризничать, как прыщавый подросток в пубертатный период? Вчера я кинул в неё куском пиццы, и, с одной стороны, сам испугался тому, что сделал, а с другой, видя, как она побледнела и расстроилась, опять ощутил это живое бурление крови.

— Я не люблю пиццу с грибами, — закричало что-то чужеродное во мне, и оно же преисполнилось ликования, — идите в задницу со своей пиццей!

Элик с