Я тупо смотрела на то, что когда-то было тетрадью, про которую мне говорил перед тем, как попрощаться, Влад. Кто-то из них, и я думаю — хитроумная и подозрительная Берта, уже нашёл его записи, и глумливо оставил мне только загадочные обрывки. Может, Берта наделала из остальных бумажных голубей, может, пустила на самокрутки — с неё станется, но факт остаётся фактом — здесь больше ничего не узнаю.

Я сунула тощую тетрадь в сумку и пошла умываться.

Когда привела себя в порядок, стараясь не замечать боль, открыла ноутбук.

Быстро пролистала свою френд-ленту. Посмотрела на красивые горно-водопадные виды, которые на зависть всем публиковала Тея, и написала ей в личке свой новый номер телефона. Мы не виделись очень давно и практически не общались, если не считать общением дежурные поздравления с праздниками.

Тея позвонила через минуту.

— У тебя что-то случилось? — спросила она сразу.

Я закрыла глаза, слушая родной с детства голос. Она всё так же нежно начинала фразу и жёстко обрывала её.

— Что-то вроде отпуска…

— И ты хочешь приехать… Мы будем просто безумно рады, — интонация была нейтральной, но это ничего не значило.

Я знала, что Тея действительно рада.

— Да. Очень хочу приехать. Уже выезжаю.

Тея наверняка заподозрила что-то неладное, но не стала выяснять это по телефону. Я подробно выслушала, как добраться до Аштарака и где найти Тею и Алекса, затем забронировала билет до ближайшего к ним аэропорта. Слава богу, оставшихся от гонорара денег на это хватило. Поздней осенью билеты на курорты очень дешевеют.

Зашла в «Букинист», чтобы забрать вещи и попрощаться.

А потом сознание то выныривало в реальный мир, то снова проваливалось в глухое беспамятство. Наверное, я всё-таки сильно тогда приложилась головой. Или Генрих перестарался, пытаясь накормить меня деньгами.

Следующее, что помню: как стояла под мокрым снегом на привокзальной площади около высокого бордюра с небольшой заплечной сумкой и рюкзаком с ноутбуком. В рюкзак я напихала как можно больше вещей, поэтому он сильно оттягивал мне плечи.

Два смешных карапуза врассыпную убегали от нагруженной сумками молодой женщины, которая пыталась их поймать. Она была измучена и еле сдерживалась от гневных криков, а малыши веселились от души.

Я вытащила симку и бросила её в уже заледеневший привокзальный фонтан. Так делали в романах и фильмах избитые женщины, когда сбегали от мужей. Моя карта полетела в замёрзшую кучу мусора. Карапузы остановились, заворожённо глядя на эпохальное расставание с симкой. Женщина, воспользовавшись моментом, тут же схватила их за капюшоны курточек, кинув на меня благодарный взгляд.

Мне стало как-то не очень хорошо, голову, словно резко сдавил тугой железный обруч, и я подумала, что до аэроэкспресса ещё есть время, и не помешает перекусить. На всякий случай постаралась вспомнить, когда ела в последний раз. Получалось, что это было не сегодня, и, кажется, даже не вчера. А мне так не хватает сил.

Тут же на глаза попалась столовая самообслуживания, где не нужно ни с кем разговаривать. Я поставила на разнос греческий салат и стакан с вишнёвым компотом, протянула на кассе двести рублей, и поняла, что у меня кружится голова. Стало страшно, что упаду прямо здесь. Стараясь не выглядеть пьяной, я мужественно дорулила с разносом до столика в углу. А когда села, то поняла, что не могу съесть ни крошки.

Потемнело в глазах, замутило сразу все и везде: в солнечном сплетении, у горла, в висках. Невыносимо больно было смотреть на светлые стены и столы столовой. Эти разводы то дробились на отдельные фрагменты, то сливались в одно большое пятно, вызывая у меня новые приступы головокружения и тошноты.

Мне показалось, что умираю. Какой-то силой воли я заставила себя не упасть на этот грязный пол в разводах только что выпавшего и уже стаявшего снега, который принесли на башмаках многочисленные посетители. Кругом копошились люди, они торопливо что-то жевали, чем-то запивали прожёванное, и никому не было дела, что во мне открывался космос — тянущей воронкой в районе солнечного сплетения, и всё засасывалось в неё со страшной силой. Голова упала на сложенные на столе руки.

Пробил пот. Я чувствовала, как со лба катятся крупные капли больной испарины, и с затылка тоже — чуть щекоча шею — под капюшон куртки. А ещё очень боялась, что сейчас кто-нибудь подойдёт и заговорит со мной. Спросит: «Девушка, вам плохо?».

В тот момент я поняла: это демоны мужа пожевали меня. Уже до физического истощения. И если оставались ещё хоть маленькие тени сомнения в правильности побега, сейчас как раз я прошла точку невозвращения.

Постепенно дурнота отступала. Мне даже не поверилось, что смогла поднять голову и, вытирая крупные капли пота, катившееся по моему лицу, оглядеть зал столовой.

На салат, который я выбрала перед приступом, даже смотреть было тошно. И до слез жалко впустую потраченных денег, их у меня оставалось совсем немного. Но пришлось бросить еду на столе. Кому-нибудь она нужна больше, чем мне.

Прислушалась к себе. Кажется, идти могу.

Всё, что происходило после этой столовой, я плохо помню. Люди пугали меня, казались одним темным угрожающим роем, и я стремилась затиснуться куда-нибудь подальше от этого гудящего монстра. В таком состоянии я зашла в самолёт и пристегнула ремень. На секунду в толпе пассажиров мне почудилось искажённое лицо Влада, и опять пробил холодный пот, но, к счастью, мне показалось. Потом ещё не раз казалось, что вижу это лицо, и шарахало от любого, кто пытался заговорить со мной во время пути.

Я стремилась к друзьям, как раненый человек держится в машине скорой помощи из последних сил, чувствуя, что ему скоро помогут. Приглушат боль, промоют рану и наложат на неё повязку. Он не умрёт, этот раненый человек, ни от болевого шока, ни от заражения крови, ни от потери, потому что уже воет над ним сирена, и машина с красным крестом мчит в ночи. Исправить ошибку судьбы, которая решила, что сейчас человеку самое время умереть. Но нет, эта пляска жизни ещё продолжится. По крайней мере, для меня — точно.

Это действительно была финишная прямая. Солнце хлынуло всё и сразу сквозь прозрачную крышу южного аэропорта. В глазах заплясала зелень, такая неожиданная после хмурых заморозков столицы. Я забилась в самый дальний угол электрички. Космический голос что-то пробормотал с потолка вагона, двери закрылись и поезд тронулся. Стало болезненно сонно. И, вытаскивая себя из затягивающего сна, я смотрела в окно сквозь ослепительное солнце. На непривычные взгляду пальмы, ютившиеся по склонам гор домики,