мамой переглянулись и почему-то оба промолчали. Ни увещеваний вести себя прилично, ни нудных нотаций. И это очень странно…'

«После поездки в Лашкино мне приснился кто-то по имени Генрих. Но я никакого Генриха не знаю. И никогда не встречал раньше. Во сне я не видел лица, но этот Генрих сказал, что теперь он мой самый лучший друг. После того, как „выручил“ в том тёмном закоулке, когда ни одна живая тварь не пришла мне на помощь. „Теперь ты понял, кто твой лучший друг?“, — спросил он меня. „Теперь вместе мы горы свернём“, — так сказал. Мы сидели с этим Генрихом без лица на голом холме, и вокруг расстилалась пустота. Мне стало страшно и очень одиноко, но Генрих заверил, что я скоро привыкну и буду получать удовольствие от этого состояния. Я спросил его про Элика, Генрих захохотал и сказал, что Элик нам пригодится. „Этот А-а-алик“, — пренебрежительно протянул он. — „Трусливая сволочь“. Что-то во мне хотело послать этого безликого куда подальше. Я сказал ему, что хочу вернуться к своей прежней жизни, но Генрих ответил, что это невозможно. Так как я убил того вонючего парня, и после убийства прежней жизни не бывает. Почему так вышло? Такой вот переплёт: в случившемся никто не виноват и ни у кого не оставалось выбора. Либо тот поддонок меня, либо я его. А если не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, я должен слушаться Генриха. Потому что он…»

'— Зачем ты записываешь всю эту шнягу? — раздалось у меня в голове, когда я открыл тетрадь. — Да ещё и вручную, на бумаге? Ты же не дряхлый пердун, чтобы кропать свои старческие мемуары?

Генрих злится, когда я пишу от руки на бумаге, и это даёт мне надежду, что он не может прочитать рукописный текст. Кажется, он безграмотный. СМС-ки и вообще все электронные сообщения как-то поглощает из воздуха, а вот рукописи — не умеет. Поэтому я записываю всё, что происходит, именно так — по старинке.

Эти записи мне нужны для того, чтобы дать мыслям хоть какое-то подобие порядка. А я так быстро устаю и забываю. Всё забываю, голова стала дырявая. Мне необходим порядок, потому что после больницы я очень отстал, и теперь моя участь — куча хвостовок и пересдач в каникулы. Диплом. Впереди — диплом, осталось совсем чуть-чуть, и я должен все-таки дотянуть до него. Мама говорит, что нужно отдохнуть, но я знаю, что тогда эти голоса примутся за меня с утроенной силой. Я не смогу отдохнуть даже на необитаемом острове, голоса будут со мной. Они мешают, невероятно мешают мне. Но, кажется, я нашёл хоть какой-то выход. Алкоголь. Он помогает мне отключиться'

'…они спорили сегодня всю ночь, разрывая мою голову на множество частей. Мне казалось, что у меня не осталось уже ни одной моей мысли, они вытесняли даже малейший проблеск сознания своими визгами, стенаниями и криками. Они словно сцепились в драке в один комок, не давали мне ни минуты покоя, устанавливая очерёдность владения моим телом. Ощущение проститутки под клиентом было настолько невыносимым, что я отправился в ночной ларёк, купил бутылку водки и выпил её прямо там, на тротуаре. Водка оказалась палёная, потому что очнулся я только утром на своей кровати, и мне было очень плохо, но зато я больше не слышал этих ужасных голосов. На кровати передо мной сидела мама, Элика в комнате не было.

— Владик, — мама, кажется, плакала, — ведь ты же был таким чудесным мальчиком. Что эти ублюдки с тобой сделали?

Я посмотрел в мамины заплаканные глаза, и меня вытошнило прямо на пол…'

«… сегодня Генрих хохотал и, кривляясь, показывал, какое лицо было у Элика, когда его увозили в дурку. Мне хотелось выть — и от понимания того, что это я так поступил со своим единственным другом, и от бессилия. „Он — уже переваренный продукт“, — закончил ржать Генрих. — „Ищи другой, иначе мы долго не протянем“. Я бы хотел „долго не протянуть“, но эта тварь не даст мне спокойствия даже на том свете. Так он сказал, и я ему верю. Я вообще ему во всём верю, хотя ненавижу до спазмов…»

«… она визжит так противно, что мне хочется заткнуть её подушкой, лишь бы не слышать этих визгов. Она орёт о каких-то шлюхах, с которыми меня видели то там, то тут, но я не знаю никаких шлюх. Либо у неё патологическая ревность, либо у меня провалы в памяти. Но если, как она утверждает, я бухаю и отрываюсь с девочками всю ночь, то почему после этого чувствую себя свежим и полным сил? И даже если это так, мне кажется, она не переживает за меня, ей просто жалко денег. То, что Берта жадновата, я заметил только после свадьбы…»

«…уже не помню, что делал и что говорил во время этих провалов. Берта смотрит на меня как-то странно, я замечаю в её глазах тот же ужас, что появлялся на лице мамы и Элика после того, как снова ощущал себя живым и настоящим. Страшно ещё и то, что, очнувшись, я чувствую себя полным сил. Словно беру их у близких мне людей. Хотя этот подъем совсем ненадолго, и я опять…»

«… на кладбище. Нужно было принести белые цветы, она любила каллы, но из какой-то вредности я взял красные гвоздики. Вернее, кто-то заставил взять гвоздики, вопреки моему сопротивлению. Впрочем, к этому чувству, когда кто-то словно руководит тобой, мне уже не привыкать…»

«… этой старой газетой мама переложила конфеты… Глупость, конечно, к чему в столицу посылать какие-то конфеты, разве здесь нельзя купить всё, что угодно? Но она передавала и посылала эти коробки, говорила: „подарочки, это же так интересно“, и сейчас мне хотелось плакать от её нерациональной заботы. Я перебирал всё, что напоминало мне о ней, скучаю очень. И из коробки с конфетами и всякой прочей ерундой, которые она мне присылала, выпала эта газета. Я перечитал сказку несколько раз. Такая чистая и прозрачная, как горный родник. Мне казалось, что долго страдал от жажды и наконец-то напился. Я знаю, кто может меня спасти»

«…она такая тонкая, как веточка, и такая же трепетная. Сказка. Мне хочется укрыть её от ветра, и я слышу музыку в её присутствии. Это такое блаженство и отдохновение — слышать только эту нежную мелодию, и вдыхать её запах, который тоже — музыка…»

«Такая же тварь, как все…»

* * *

Несколько несуразно мятых, драных листов.