и Ираид, несомненно, такой же. Вблизи он уже не так красив и стареет: тёмные пятнышки расползлись по лицу, на щеках собираются складки от привычно широкой улыбки. А губы сейчас растянуты через силу, челюсть подрагивает, но он упрямо улыбается, чтобы меня благословить. Единственное, что отличает Ираида от Бога, – при несомненной мощи его стана – это несовершенство и неисправимая надломленность.

Наконец замечаю его факел. Такой же, что мои прислужницы заботливо держат за меня. Но если они относятся к нему как к святыне, то Ираид бросил запасной атрибут на скамью и рассыпал всё горючее, которое имело шанс воспламениться по Солнечной воле. Не знаю, зачем ему вообще его дали? Думаю, ему всучили его обманом, ради деланого уважения и чтобы отличить важность его учительского дела – для не знающих всех подробностей его судьбы жителей Союза.

– Тебе нужно быть бережнее с артефактами, – указываю на его факел я.

– Это твой второй. Мне-то зачем? – говорит он сухо, и прежде, чем я успеваю осудить его, он указывает на свою ногу.

– Ну, ты величайший атлет… – пытаюсь оправдаться на ходу.

– Просто позаботился о неожиданностях. Я же Путеводный, думаю наперёд. Твой, между прочим. – Я в ответ молча хмурюсь, пока он продолжает дразнить меня. – Хочешь, чтобы я вышел и затмил тебя? Говорят, я у Солнца любимчик. Пять оборотов еле-еле без меня протянул, может, до того соскучился, что прямо с постамента меня украдёт.

– Как-то ты быстро его простил… – бормочу я уже не столь уверенно в ответ.

Я жду, что Ираид поменяется в лице и разгневается на меня, даже устроит истерику, какая присуща всем самовлюблённым чемпионам, но в который раз не угадываю. Может, дело в том, что он старше, или в том, что мужчина.

– Не простил. Но что отнято – уже обратно не пришьёшь, – и он вздрагивает и отворачивается, резко прерывая наш разговор. Я зашла на запретные земли, не совсем разобрав границы.

Делаю шаг назад, словно меня уже опаляет ритуальный олимпийский факел. Другой бы извинился передо мной, потупив взгляд, замешкался и под давлением хранителей моей семьи пообещал бы искупить свою вину. Но эта иерархия сработала бы только в Боспоре. Равенство, равновесие… А теперь извиниться хочется именно мне. Стараюсь расслабить своё тело, хотя по жилам будто бы раскалённая сталь разлилась, чтобы меня укрепить. Снаружи меня украсили, как здание к Играм. Красочные завитки на стадионе – и на мне такие же. На плечах золотые наручи, кожу уже натёршие до влажных вмятин, и на трибуны сверху навешаны похожие кольца. Но я сама не изменилась. Состою из всё того же дряблого мяса, которое любой аварец разделал бы на раз. От собственных мыслей я дрожу и, лишь бы перестать поглядывать на блистательность других участников церемонии, развожу руки так, чтобы украшения ловили мутные отблески предрассветного неба и показательно для других сияли.

– Мы и правда будем стоять на месте, пока Отец не подожжёт мой факел? – я пытаюсь привлечь внимание Путеводного и свиты, чтобы вокруг меня началось хоть какое-то движение, перетягивая на себя взгляды зрителей.

– Но факелы у всех! Может зажечься и у кого-то другого, – радостно выдаёт один из студентов сбоку от меня, вынуждая обернуться к нему в полном недоумении. Он говорит так, словно факел – это случайность, а не избранность.

– Как тебя, говоришь, зовут? – я складываю руки на груди и хмурюсь, чтобы преподать ему урок. Ираид едва слышно усмехается тому, как мальчик меня поймал.

– Архий… – его голос немного дрожит. Всё же Ираид прибавил мне уверенности в себе за то время, пока тренировал. И пусть в физической силе я всё ещё уступаю всем, кто выращен в атлетике, у меня есть способности тоже, врождённые, данные по воле судьбы: мне просто нужно их в себе отыскать, когда начнутся состязания.

– Иди к Морю, Архий. Посмотри на эти жадные волны и подумай над тем, чьё покровительство тебе и правда суждено.

Он мне повинуется, и свита сначала раздваивается, а потом пожирает недоброжелателя, оттесняя его из ложи. Эти студенты здесь не ради меня – это курсы Ираида, которые следуют за ним в любую часть Института, и особенно туда, где будет стоять избранная царевна в лучах всеобщего внимания. А мне лишь нужно держать лицо, пока все окончательно не поняли, что я самозванка, а не спасительница нашего мира.

Эта церемония – только начало грядущего невыносимого величия Игр. Не могу же я споткнуться уже здесь?

– Ладно, – решительно убеждаю себя, – мне победа нужна сильнее сна и воздуха. Покажу им всем, – я пренебрежительно показываю на толпу, не замечая в ней лиц, – люди подо мной бурлят, словно вода под скалой. Путеводный вновь лишь смеётся надо мной.

ШАМСИЯ

Стадион «Союз», общая ложа атлетов, готовящихся принять дар от Бога…

…или что-то такое, я не до конца расслышала, кто здесь и для чего конкретно топчется. По правую руку от меня бородатый парень точит свой клинок, а позади – смуглая девушка стоит на руках, удерживая длинную, почти красную косу в зубах. Немного безумная компания, но разношёрстная – и тем мне приятная.

– А у вас нет дурного предчувствия? – немного задумчиво, но намеренно чётко говорю я вслух на общем наречии, не особо рассчитывая на ответ. Ради единения Союза в ложах намеренно спутаны национальности – неизвестно, понимаем ли мы вообще друг друга, но подружиться как-то должны.

Мужчина лязгает клинком прямо над моим ухом, я медленно отстраняюсь от него – смотрю на бороду, на лезвие и наконец – в неестественно светлые глаза под чёрными ресницами и бровями. Аварец улыбается и подмигивает мне.

– Дурное сбылось, угроза ушла. Можешь расслабиться, Шамсия из племени Ветра, – он говорит на общесоюзном потрясающе, лишь с неуловимым акцентом.

Я смотрю на него с открытым ртом, а он ловким движением возвращает свой клинок в ножны и, чуть помедлив, протягивает мне руку, растопырив пальцы. Я долго смотрю на его широкую ладонь и стараюсь в уме примериться своей рукой к его – а он хватает меня сам, стиснув мою ладонь в своём кулаке, и трясёт нашими руками, поджав локоть.

– Я Камал. Из Хасиса, – говорит он мне, а я глупо молчу, не понимая, как должна реагировать. – Это главное поселение каганата. Коневодское.

Ну конечно! Эти люди лишь с виду кажутся случайными встречными, на деле же ни один участник церемонии не является бродягой с обочины Союза (кроме меня самой, конечно). Камал снова улыбается, потому что улыбка делает его более добродушным на вид, и он это знает.

– Шама, – я прошу его сокращать моё имя. – Я скифка. Рада