Дурманят ли его водоросли? Много молодых по неопытности сходили с ума, и потому мы порицаем Море. Предки оставили нам несколько намёков, что раньше только морем люди и жили, общались, передвигались от клочка земли до другого, однако никакая из этих историй не сработала в нашем с вами новом мире. Плоты? Разбиты самим же Морем. То, что оно явилось и возжелало стать главным нашим Богом, – немыслимая дерзость! Ещё и в такой год! Год Горгиппии!

Учитель гневливо краснеет, ученица бросается к нему с освежающим опрыскивателем и водой. Через пару восходов учитель умрёт от вспышки в лекарне, и это тоже припишут божественной воле.

То, что под запись заявил Парфелиус спустя два восхода от происшествия:

– Горгиппия почтена возможностью принять столь важных гостей в своих дворцах. Все три Бога – Солнце, Земля и Море – каждый в своих угодьях, сыты и довольны. Никакого повышения уровня воды не ожидается. Тряски земли и обрушений гор не будет, так ими самими обещано. Прошу народ Союза сохранять всяческое спокойствие. Ваши дары будут приняты жрецами и переданы Богам… приносите их сюда… и сюда…

То, что сплетнями разнеслось по всем виноградным садам Союза и не только по ним:

– Их глава, кажется, Парфелиус? Правда решил, что ряженые актёры спасут его от провала? Нам-то всё ясно: стадион не был готов к Играм, с новыми правилами он перебрал… а про купленную царевну уж и говорить нечего. Боюсь представить, на каких огромных мешках боспорского золота он и его приспешница Атхенайя посиживают, думая, что им всё сойдёт с рук. Это Пришествие – не больше чем ложь для тех несчастных, кто ради Игр трудился от восхода до восхода без сна и отдыха и уж тем более без достаточно свежей воды и тени.

– Да-да, – вторят оратору, гремя плетёными корзинами. – Какая там в Горгиппии небесная вода и чёрное зарево, если у нас тут, – они указывают друг другу на светлое, беспрепятственно гладкое голубое небо, – даже для питья кувшины пусты от засух?

– Но вино этому их фальшивому Морю подавай!

– Да побольше!

И они охают громко, запуская снова орошающие колёса устройств, без человеческой силы ничего не стоящих. Горные реки, устья которых содержат в чистоте и наполненности аварцы, не пересыхают, по мнению смотрителей виноградников, только необъяснимым чудом; и, зная о совершенно отличной вере в каганате, будь ты синдом, или колхидцем, или даже скифом на самом дешёвом труде, – Богам ты не благоволишь за речные потоки, только лишь горам и горцам.

Для старейшин в Аварском каганате в поселение Хасиса послы из полисов доходят слишком долго. Здесь нет ни богов, ни Олимпийских игр – каждодневный труд аварцев продолжает полниться привычными делами: коневодам нужно присмотреть за стойлами, чабаны продолжают выгуливать с собаками стада овец, а милые женщины делают мягкие ковры для царских господ из полисов, чтобы тем было мягче спать.

Послы республик, прибывшие представлять своих атлетов на Олимпийских играх, вынужденные остаться вместе в кабинетах правителей полиса, пытаясь перевести дух, завели спор. И в споре этом истины никакой.

Синды, спокойно поедая лёд, говорят: «Гонцы Боспорского царства действительно быстрее прочих, вынуждены признать, что наёмные скифы – хорошее вложение золота. Но вот что странно: кому теперь молятся боспорские цари, если Солнце снизошёл? Бить головой камень под своими ногами бесполезно, ибо Бог решил взять некоторый отдых от своих чертогов и прогуляться по дворцам рукотворным… Чьи же дворцы он предпочтёт?»

Колхидцы: «Солнечные ворота, не иначе. Не нужны Солнцу дворцы, если есть место, где Ему рады каждый исход».

Никому не ясно, отчего такое спокойствие, если привычный мир пошатнулся, отдавшись безумию.

«Они даровали нам спокойствие от тревог, – в том же послании Парфелиуса спустя два восхода, прежде чем он слёг с неизлечимой болезнью, симптомами схожей со вспышкой, – едва мы, присутствовавшие на стадионе “Союз”, смогли увидеть своими глазами явление каждого Бога поочерёдно, нас озарил свет спокойствия и понимания, что всё сделанное нами ранее вело к этому совершенно ожидаемому и самому правильному исходу. Боги поведут нас на Олимпийские игры во славу свою, а мы выполним их указания. Такова судьба Года Горгиппии. Больше в нас нет ни страха, ни сомнения».

Парфелиус, первый взглянувший в огненные глаза Солнца, до сих пор не оправился от болезни. Все мы молимся Богам о его скорейшем выздоровлении. Благо что Боги теперь среди нас – и они могут и хотят нас услышать.

Пошла молва – после того как Боги явились на стадион, каждый из Них забрал себе по одному атлету. Солнце стал покровителем царевны Ксанфы, Земля выбрала скифскую жрицу Шамсию, а Море нашёл своё олицетворение в бывшем чемпионе – Ираиде, сыне Перикла.

Глава двенадцатая

ИРАИД

Масетика, столица Колхиды Пятый восход после Пришествия

«Камни, камни, камни», – думаю я, пока Лазарь заботливо ведёт меня по лестнице вверх.

– Вот там ломня мрамора – из него строят ваши пресловутые дома, – горделиво говорит он, – а здесь – источники для добычи глины, из которой мы лепим для вас посуду, а вот там, над морем, жаровня и крупнейшая кузня. Ты в ней бывал, ведь именно там не смог сделать Атхенайе кольцо, хотя даже трёхлетний колхидец справился бы…

Все в Масетике куда-то спешат, поэтому я ни за кем не поспеваю. Лазарь, оказавшись в своей стихии, вертится на месте, ходит вокруг меня, пока я тащу чуждую подмену-ногу за собой, и всячески подбадривает: «Ещё пара подъёмов, и мы пришли». Я стенаю, но колхидские ландшафты ко мне безжалостны. Когда я был… здоров, то здешние перепады высот льстили хорошей физической форме: я перепрыгивал с камня на камень, а иногда и на руках миновал пролёты лестниц, подтягиваясь через естественные перекладины. Мне нравилось красоваться перед местными, пока я не увидел десятилетних мальчишек, спускающихся по отвесной скале к рыболовным путам по одной некрепко вбитой у самого края обрыва верёвке на колышке. Тогда я понял суровую правду: моими выкрутасами колхидцев не удивишь.

– Кто вообще додумался основать тут город?

– Ого, Ираид и богохульство? Сам знаешь, тут всё выросло вокруг Солнечных врат.

Ещё совсем недавно Солнечные врата были скорее алтарём для подношений и местом для предполагаемого ночлега нашего Того Самого, но теперь, когда Он явился и затребовал себе