– Парфелиус, отвечай! – говорю так твёрдо, что даже сам себе верю. – Что ты утаиваешь?

– Ираид, ты учитель атлетики! Не бери на себя многого – голова не выдержит! – он смеётся надо мной, издеваясь. Вдруг он сам не свой? И как давно, если да?

Атхенайе приходится утихомиривать нашу перепалку, встав между моими ступенями и постаментом Парфелиуса. Я утираю ладонями пот с лица, пытаясь не потерять равновесие тела, тогда как равновесие души давно потеряно. Глядя Парфелиусу в глаза, я твёрд. Прошлый Ираид побоялся бы перечить брату, так похожему на требовательного отца.

– Я сделаю всё, чтобы одна из моих учениц одержала победу на этих Играх, брат. Но скажи мне, ради чего я должен рискнуть всем – и ими в том числе.

Сам я, выходя на полосу состязаний, никогда ценой победы не задавался. Мне всегда сладким сном мерещилось, что Боги ничего не возьмут взамен своей благосклонности.

– Ты просто должен, Ира.

Атхенайя смаргивает слёзы и шмыгает носом, отворачиваясь от нашего неприятного разговора. Она тоже что-то знает, но рассказать не может. Я на грани, но приказываю себе оставаться настоящим атлетом – спрятать чувства в себе, не выворачивать их прилюдно.

– Иногда нам просто нужно стать сильнее, выйти за пределы своих возможностей, – мелодично шепчет Парфелиус. Убедителен, как всегда. – Я не прошу от тебя одобрения и не жду понимания. Но есть нечто большее. То, на что мы никак не можем повлиять. Представь, словно каждый новый день разбивает в нашем мире что-то одно, как глиняную дощечку. Вспышки на солнце, вода с неба… Ничто уже не поддаётся нашему управлению. Значит, нужен обходной путь.

– Парф, что за обходной путь?

– Наша задача, как и века назад, – устроить хорошие Олимпийские игры. Дать ту победительницу, которую выберет Бог, остальным не позволить победить. На сей раз победительница попросит для нас большего, чем просил ты.

– Предлагаешь подделать результаты? – я нервно сглатываю слюну. Мне дурно; начинает казаться, что Парф догадывается, что я с Богом лично так и не знаком. Ему стало мало моих обещаний, и он отправляет Ксанфу на небеса напрямую.

– Как и всегда! – отрезает он и, не дав мне возмутиться, продолжает: – Я умоляю тебя… – и его глаза блестят, как при ритуальном жертвоприношении, – в них смесь стыда, ранимости и совестливости, но он упрямо говорит: – Все участники всегда подчиняются воле Солнца. На то он и выбирает избранника. Или ты думал, что побеждал как-то иначе? Мы не можем перечить Богу. Наша цель – выманить Солнце на прямой разговор и выжить. Весь наш мир под угрозой.

Я не могу удержаться – и смеюсь звонко, закидывая голову назад, прижимая руки к груди, ходящей ходуном. Я идиот! Всё это время я доверял ему и верил в себя. Кичился своим чемпионством. Слова Парфелиуса лишь убеждают меня в том, что мир кругом мне непонятен.

Он ждёт от меня ответа, спора или слёз – это видно по лицу. Но я лишь пожимаю плечами на его слова. Я не впервые разочаровываюсь в тех, кто контролирует мою жизнь.

– Но ты всё равно молодец, Ира, – он снисходительно смеётся, подмигивая Найе, мол, смотри на этого дурачка, – столько раз просил для нашего мира блага, и Боги слушались тебя. У тебя был особый талант говорить с Солнцем в храме, и потому мы отправляли тебя. Спасибо за твои старания.

«Которые ни к чему не привели», – словно хочет сказать он напоследок. Но это во мне клокочут страх и усталость.

– Прекрати, – я поднимаю руку и отворачиваюсь от него, и от предложенной поддержки Найи тоже отклоняюсь. Жаль, что нет сил встать и уйти от них.

Обидная правда Парфелиуса лишь подтверждает мои сомнения в себе. Но при этом я вынуждаю себя обрадоваться: значит, я сдержу своё обещание и Ксанфа станет чемпионкой. Всё предрешено Парфелиусом, и давно.

– Я не научил Ксанфу говорить с Солнцем, если ты на это намекаешь, – говорю тихо и опускаю голову. – Как-нибудь сама найдёт со своей семьёй общий язык. У меня это не получается.

ШАМСИЯ

Каморка на факультете искусств

Я не боюсь Лазаря. Знаю, что смогу опрокинуть его на землю, если захочу, – с одного пинка, пусть только посмеет прикоснуться ко мне без разрешения. В нём не чувствуется угроза, и всё же я не могу позволить ему лишнего – даже во благо. Лазарь заводит меня в небольшую ячейку, где хранятся инструменты для искусств – я уже видела их у учеников в руках, – и, хмыкнув, оборачивается ко мне.

– Ты почти не хромаешь, – замечает он, указывая на ногу. – Да и дышишь ровно.

Я пожимаю плечами, словно это не стоит никаких усилий, – но внутри меня всю колотит, как после отбора на солнце. Кажется, рана не в порядке.

– На мне всё быстро заживает.

– Но недостаточно быстро, чтобы завтра бежать, верно? – он говорит странным тоном, будто его обрадует, если я сойду с дистанции. – Тебя будут проверять лекари перед состязаниями. Увидят кровь – не допустят.

Я сажусь на заготовку для постамента и спокойно выдыхаю. Поддеваю пальцами промокшую повязку и злюсь сама на себя, понимая, что слишком долго оставляла рану без внимания. Хотела подготовиться ко всему, но в итоге подвела себя.

Ма приучал меня обходиться с травмами, но это учение сейчас недоступно мне без его исключительной заботы. Вдали от дома я не раз уже сознаю, что не приучена к жизни в одиночку. В Скифии меня всегда ждали еда и кров, потому что об этом заботится родитель-мужчина, а здесь – да, трапезная даёт мне еду, но никогда не кормит досыта, как насыщает, к примеру, скифская наваристая похлёбка. Здесь я постоянно голодна.

Ша избегает встречи со мной – она рассержена моим участием в Играх, а ещё привлечена к организаторским решениям в высшей ложе совета, а это та цель, к которой она шла оборотами, и дочь, пусть и плодородная, не повод отвлекаться от великой возможности. Найденный и сокрытый даже от меня факел хорошо поспособствовал её новому положению. Останется ли у моего племени дом теперь? Мы – кочевники и можем зацепиться даже здесь, хоть спать на синдском камне безумно неудобно. Может, для меня всё только начинается? Моя жизнь начнётся на церемонии, а до этого были лишь тренировки?

– Моё терпение исходит из охотничьего ремесла. Я много… действую. Всем телом.

– Быть охотницей уважаемо, как я слышал, – хвалит меня Лазарь. Других друзей у меня тут нет, и поэтому я принимаю его, как близкого по духу. Хоть раньше и остерегалась его