достают до уровня головы ни на одной зарисовке. Мастера добры ко мне: додумали лишние узоры и поставили чёлку волной. Искусство изображения стремится к нереалистичному изыску – и хоть мне нравятся мои покрывала дома, вышитые древними животными и морскими волнами, изображающими наш мир без засух, – но меня подобными мелкими хитростями красивой не сделать.

Хочется по-царски затребовать сделать скульптуры лучше, поиграть в самодурство и без лишних фальшивых мышц на изображении моего тела из зала никого не отпускать. Но я киваю и тем самым вру, будто довольна их работой.

Остаётся перетерпеть пару тысяч мгновений жары, в которую лучше не соваться на улицу. Мы гордо прошествуем к солнечному храму Единства на берегу моря, а после пригласим моего Отца заглянуть в гости. Так пройдёт церемония. Так мы узнаем Его волю.

От волнения меня прошибает пот, я поправляю хитон и вытираю о него ладони. Мне кажется, что в пустую залу вот-вот кто-то войдёт, и одновременно с тем я чувствую страх, что меня не станут искать вовсе и проведут церемонию без царевны. Я хочу признания – кто ж его не хочет? – но последние слова некогда чемпиона сильно задели. Не понимаю, почему именно перед моим возможным триумфом Ираид вдруг решил, что всё отменяется. Неужели и у меня после победы не останется ничего, кроме ревности к следующим чемпионам?

Я не знаю таких легенд, в которых сказано про мужчин, чья сила заключена в ноге, но что бы Боги в самом деле ни отняли у Ираида – это не только конечность, которая помогала ему ходить.

ИРАИД

Нижние трибуны стадиона «Союз»

Ночи теперь стоят светлые, и это нам, опаздывающим с Играми, на руку. Не помню уже спокойные времена – в это время года я постоянно ворочаюсь и ненадолго задремать удается лишь изредка. А в эту ночь сна ни у кого из нас нет совсем.

Жара нарастает, и дело идёт к утру. Мы на нижних трибунах, но ведём себя как артисты на сцене. Атхенайя громко зачитывает разные сценарии церемонии с дощечек, хотя наверняка уже знает их наизусть.

– Парфелиус! – приказывает она, заставляя главу полиса выпрямиться и шагать в нужную сторону, будто игрушку. – Ты одет в пурпурные одежды цвета крови ягнёнка, – декларирует она самозабвенно. – Твой плащ закреплён брошью из сплава металлов всех союзных республик. В руках олимпийский факел. В факеле, как в чаше, вино. Вино горит, мы его подожжём перед этим. Ираид!

Я подношу курительные травы к ритуальному огню, они занимаются, и дымок тонкой струйкой вьётся ввысь. Запах успокаивает меня, но унять боль ему не под силу. Настолько сильные травы здесь не разрешены. Это в Боспоре умеют веселиться в молитвах за весь Союз… Они поближе к Богу. Атхенайя укоризненно цокает языком.

– Что? Я для атмосферы. – отзываюсь я с недоумением.

– Встань и подыграй ритуальным мальчиком… где-нибудь сбоку, – Найя требует моего участия в спектакле, но после того как я еле добрёл от Ксанфы сюда – ногу я чувствую, а лучше бы нет. Либо эта чёртова небесная вода вернула мне призрачную боль, либо я натёр культю сильнее обычного, потому что давно не проверял повязки.

Парфелиус и Атхенайя ведут себя как безумцы, отстранённые от реальности, словно им макушки напекло до дурной лихорадки. Я смотрю поверх их голов – в проходе между трибун отличный вид на берег, а вместе с тем и на храм Единства. Снова принимаюсь пересчитывать колонны с витиеватыми украшениями. Мама до сих пор любит рассказывать о том, как отец, почти плача, шлифовал их мрамор во время великой реставрации, принуждённый к исправительным работам (а она была из тех, кто на вольных началах курировал таких, как он, и отсиживалась в относительной тени). Перед сном я тоже считаю колонны, но только в уме, чтобы сомкнуть глаза и уснуть до самого утра. Однако от призрачной боли величие храма не помогает.

Я окончательно отстраняюсь от репетиции неумелых актёров в лице Парфелиуса и Найи, улёгшись лопатками на обшарпанный неотшлифованный камень скамьи нижнего яруса. Этот стадион строили не просто наспех – возведение обернулось для строителей мукой, потому что на работу у них оставался только малый промежуток между Исходом и Восходом, а Колхида опаздывала с поставками стали и камня. Через силу – и всё же построили, привлекая золотом и серебром многих обездоленных людей из самых дальних уголков республик.

Я улавливаю сквозь плотный, как завеса, воздух гордое «это будут прекрасные Игры, величайшие». Усмехаюсь. Парфелиусу так кажется только потому, что они пройдут при нём, молодом главе полиса, обещавшем нам не только искупление перед Богами, но ещё и спасение от жары.

– Поверить не могу, что для Горгиппии они первые за столько лет, – вторит ему Атхенайя. Ох и тонкий разговор они завели, неприятный. Мы так упорно молчали об этой странности, чтобы вот за несколько затяжных вздохов до Олимпиады резко задуматься. Не задумывались ни о чём ведь до этого – нечего и начинать. Похоже, я один понимаю, что новые Игры станут проклятьем для мира. Пока что всё складывается точно не в нашу пользу – все предзнаменования говорят о плохом исходе.

– Ты вынуждаешь меня вспоминать Херсонесские игры – когда одной из дисциплин выбрали питьё вина на скорость! – Парфелиус очаровательно смеётся, заигрывая с Найей, чтобы она не была так строга к нему из-за очередной реплики не по плану сценария. Кажется, они занимают своё волнение этими репетициями, хотя тоже подозревают, что по новому плану Игры не получатся.

– Масетика справлялась ку-уда лучше.

– Ну конечно, знаменитые колхидские фестивали гнутых стальных прутов! В сотый раз, – вклиниваюсь я недовольным тоном. Нет смысла вспоминать былое, если будущее может нас погубить. Предчувствие плохого гложет меня.

– Давай вернёмся к репетиции, – настроение Атхенайи внезапно меняется, становясь ощутимо строже. Мне кажется, я наблюдаю затяжной, бредовый, горячечный сон. Щипаю себя – и всё равно проснуться не получается.

Они подменяют правду, тасуют законы и старательно перечёркивают всю нашу сложившуюся историю – большими мазками грязи по сияющей плитке мозаики. Атхенайя будто забыла, что по плану – это когда луч солнца светит на мою голову, дальше немного соревнований, я победитель – и всё, затем следует праздник и конец Игр. Теперь у них всё не так, а как будет по-новому, всем нам лишь предстоит узнать. Отец натаскивал меня на привычный уклад, в котором я побеждал, но теперь правила совсем другие – и уверить Ксанфу, что её победа близка, я вряд ли смогу. И даже не знаю, возможно ли поражение.

Учительская ответственность давно тяготит меня, но теперь я прибит