Он объясняет мне, словно ребёнку, который пришёл в Институт посмотреть и определиться со своими будущими стремлениями и мечтами. И у меня и вправду просыпается интерес. Подыгрывая, Лазарь подпускает моё любопытство к окошку, за которым хлещет белое, как солнце, пламя.

– Странное дело, но скифы не боятся огня… Огонь для нас как жизнь.

– Огонь – основа мира, – поддерживает мою мысль Лазарь. – Ожог, оставленный нашими предками природе, – он… лишь учит обуздать огонь, пользоваться им как даром – умеренно.

– Жарко, – жалуюсь я, оттягивая крепления своего наряда, непривычно колючего изнутри. Здесь, в Синдике, в угоду красоте перетягивают тело, и я не могу свыкнуться с тем, как ткань липнет ко мне, выставляя напоказ кости. Мои прежние одежды не вынуждают чувствовать себя в чужой коже.

– Это от огня, – Лазарь всё ещё говорит учительским тоном, но мне это учение не нужно – я знаю, что вода мокрая, а огонь греет.

– Пока не задохнулась – жги, – я вытягиваю стопу и отворачиваюсь. Лазарь благосклонен ко мне, несмотря ни на что: осторожно берёт ногу, кладёт её на небольшой камень, даёт мне чистые тряпки, чтобы я сжала их в зубах; удерживает меня, прижимает к ноге стальную пластину – всё.

Мой вой раздаётся в сводах Института сдавленно и глухо. В момент, когда глаза зажмурены от боли, я со стыдом вспоминаю каждую подбитую олениху.

Глава одиннадцатая

КСАНФА

Стадион «Союз», отдельное ложе участницы церемонии, спонсированное Боспорским царством

– Отлично выглядишь.

Я не верю Ираиду.

– А ты не очень, – со вздохом замечаю то, как он измучен. Кудри мокрые от пота, прилипли ко лбу, как и потемневший от влаги хитон прилип к плечам. Я брезгливо ворочу от него нос, не учуяв маскирующих естественный запах масел. Замечая эту мою реакцию, он взъерошивает волосы и оправляет выцветший чемпионский плащ.

– Не наблюдаю радости по поводу грядущей победы.

– Она мне не обещана.

– Это верно, – он улыбается, и, как мне кажется, делает это даже самодовольно, наслаждаясь моей готовностью отчаяться. – Тренироваться надо было больше. Атлетика полезнее эмоций.

– Я не спала всю ночь! – спорю с ним, пытаясь доказать, что имею право быть сварливой и имею право раздражаться от его хриплого голоса, вздохов и дурного настроя, которым он заражает меня, как этой их вездесущей вспышкой. – И, между прочим, попала под небесную воду. Ты хоть немного этим обеспокоен?

– Наш мир сходит с ума, и мы вместе с ним.

– Предки наверняка говорили так же, прежде чем подохли!

– Именно! – Он почти с силой хватает меня за плечи, и его безумие колет мои напудренные до гладкости щёки. И сердце моё колет тоже. – Ты справишься, чего бы там себе ни надумала. Выйти на церемонию – уже победа. Не у всех получается снести чемпионскую ношу, но я не встречал ещё существа, более отчаянно желавшего эту ношу тащить, кроме твоего сиятельства, вздорная царевна.

«Встречал, – хочу сказать я и глотаю эту колкость. – На бронзовую олениху похожа».

– Ты не видела Шамсию? – бодро спрашивает он, и на это я глотаю ревность.

– Не знаю, где она. Присматривается к лаврам проигравшей?

– Таких нет, – хмурится Ираид и тут же хмыкает. – Понял, ты, видимо, помолилась под небесной водой и осмелела. Не узнаю в тебе настоящую Ксанфу.

Мне не стоит забывать, что за каждую мою даже самую маленькую удачу этому полису, этой республике и этим людям – соратникам, казалось бы, – положены грубо сотканные мешки, битком набитые золотом. Спорю сама с собой на один – Ираид в случае моей победы получит несколько таких. Я не хочу думать, словно я физически слабее, и всё же они меня вынуждают сомневаться в себе. Зато я богаче.

В Боспоре пересохли все реки, осело и море, старые дворцы шатаются, но люди внутри них всё ещё упиваются роскошью, собранной со всего Союза. Вот что отличает нас от прочих стран – среди разрухи и засухи, не найдя еды и собственного ремесла, мои предки взрыли землю и нашли золото – и эти подземные ямы разорялись беспощадно. Обитые камнем и древним железом, они были доверху заполнены кирпичами из драгоценности, которой в Синдике тогда даже не знавали. Колхидцы не сумели сделать сталь высшей ценностью, хоть мы и вверяем этому металлу свою жизнь чаще, чем золоту. А Боспорское царство – что ж! – преуспело, дар убеждения – это наше искусство. Достаточно легко убедить, что нечто – драгоценность: если это найдено в недрах, то это уж точно даровано Богами; а если золото и Солнце похожи цветом, то и значимостью тоже.

– Ничего не изменилось? – требовательно спрашиваю я у сформировавшейся свиты прислужников, которую составляют студенты и студентки, пытающиеся хоть немного прикоснуться к процессу Игр. Они с таким восторгом реагируют на всполох каждого декоративного факела, что я становлюсь снисходительной к ним, как к детям.

– Ничего, ваше сиятельство, всё согласно сценарию, который вам должны были предоставить ранее, – одна из прислужниц важно указывает на большую насыпь, на которой камнями выложена схема начала церемонии.

Мне должны были сообщить, но я участвую наравне со всеми – и потому со мной не считаются. Даже Путеводный от меня отстранён. Несмотря на все тяжёлые камни, которые я исправно поднимала каждый день по тысяче раз, несмотря на мой выправившийся стан, безустанные ноги и прямой жёсткий взгляд, несмотря на исправное посещение его занятий, несмотря на все мои старания… он как будто совсем не верит в мой успех.

Заметив испарину волнения у меня на лбу, одна из девушек, невысокая и самая ответственная, прикладывает сложенную ситцевую тряпочку к моей коже, стараясь не смазать пудру. Чувствуя её сопереживание, я не могу сдержаться:

– Два почти бессонных бесконечных мучения от восхода до исхода… Сначала эта небесная вода, потом подготовка. Вы знаете, сколько ударов сердца я провела недвижимо, чтобы мастера запечатлели мой лик? Только прилегла – снова одели и вывели сюда, под уходящую луну, ловить первые солнечные отблески!

Я жалуюсь, и меня начинает обмахивать парень, что стоит ближе всего. Я млею от ощущения, будто вернулась домой – туда, где я самое важное и драгоценное, как кирпич золота, как уже давно избранная и признанная. Отрицаю свою слабость. Дело не в том, что я не готова к соревнованиям, – просто мне в тягость думать, будто кто-то может быть быстрее и сильнее меня. Почему Олимпийские игры сконцентрированы лишь на атлетике? У меня много других достоинств.

Прислужники молчат, лишь хмыкают одобрительно мне и осуждающе на словах о тех, кто