Ощущаю, как напряжены мои мышцы, хотя прошла всего лишь пара тысяч ударов сердца – недостаточно долго, чтобы ученики успели сделать хотя бы набросок по принесённому с собой в мешочках песку, рассыпанному теперь на полу. Я всё никак не разберусь с местной письменностью, но ко многим союзным особенностям привыкаю – и с их счётом свыклась, и говор у меня понемногу выравнивается. Наконец я понимаю почти всё, о чём говорят кругом.

В тишине кропотливой работы – одни лепят, другие контролируют гипсовый раствор, третьи делают замеры для копий в полный рост, а кто-то даже рисует меня на бумаге (для боспорского царя, наверное, такая роскошь), прочие обтёсывают камень – я остаюсь наедине с собой и с тем, какая судьба мне уготована. Это может быть как великое будущее, так и мрачное изгнание в недра Скифии с позором. Послания от Владыки я старательно прячу сама от себя, хотя мне приятно, что она тратится на передачу и даже на перевод бронзы через посредников (хотя это наименее ценный металл в столице). Я ем тут, живу тут и хочу остаться тут. Прости меня, Богиня, но я правда никогда ещё не радовалась Восходу, как здесь, называя себя начинающей атлеткой.

Тоску по дому гоню от себя. Она сильно тяготит и давит болезненно на грудь – даже сильнее, чем настоящая рана. Я знаю, что не смогу бежать так быстро, как нужно, но надеюсь, по случайному жребию мне достанется дисциплина попроще – например, состязание на меткость. Или плавание, где я поднажму силой рук. Меня не знакомят с порядком соревнований, но одна из милых соседок по женскому корпусу, Икта, выложила мне всё, что хоть раз созерцала на стадионах. А после пожелала победы, выделив мои умения как лучшие в сравнении с Ксанфой, но я перестала слушать – мне гнусности о сопернице ни к чему, ибо нас рассудят Боги. Мне нужно лишь понять, как стать их любимицей.

Художники в целом тихие и скромные, но стоит мне слегка сдвинуть ногу – многие вскакивают и начинают тихо браниться. Удивительно нетерпеливый и настойчивый народ. Подходит ко мне только Лазарь, тот самый колхидец, то ли желавший облегчить мне мучения в лекарне, то ли жаждавший добить.

– Ну здравствуй, неопалимая.

Я смотрю на то, как меняется его лицо – из безмятежного созерцания в колкую раздражительность, – и, когда он касается моей щиколотки, чтобы снова дёрнуть её вверх, как ему нужно, я неприлично громко вскрикиваю. Лазарь был слишком близок к раскрытию моего увечья.

– Уберись от меня, мужчина! – запальчиво цежу я и строптиво лягаю его, как ослица. Он, щуплый для силы моих икр, недоумённо отшатывается.

– У нас мало времени, чтобы сделать с тебя копии. И даже неизвестно, победишь ли ты и стоишь ли вообще наших стараний! – вступается за своего учителя та же девушка, что поддержала меня ранее. Но теперь она злится на меня. Женской строгости я покоряюсь по привычке.

Лазарь возвращается к слепкам, и, думаю, на готовой работе от него меня будет ждать кривой нос. Он сделает это назло.

Когда часть учеников сообщают, что закончили наброски, другие просят меня сменить позу на расслабленную. Они, более разговорчивые и весёлые, делают лепку моего профиля по глине для подарочных монеток из бронзы, берут отпечаток ладони и радостно показывают мою стопу (ту, что ноет под повязками), высеченную из камня. На едва начатой мраморной лодыжке уже видны очертания будущего ножного браслета, а на пальцах ноги – скифский узор Владыки племени, которого я пока недостойна. Эти студенты улыбаются мне скромно, и я с удивлением понимаю: они уже выбрали свою победительницу.

– Для чего вам моя нога? – мягко спрашиваю я и сама удивляюсь, как радостно и спокойно звучит мой голос. Я старалась сдержать свой восторг, но теперь чувствую, как он рвётся из меня.

– Это начало будущего постамента! – гордо отвечает парочка позади монетчиков, надеясь встретить в ответ восторг. – На светлое будущее.

Мне не хватает ума понять, как из куска неподатливого камня они так быстро и методично, да ещё и почти бесшумно, выбили шероховатую копию моей ноги. Чувствую себя обязанной похвалить их, но в нашу беседу вмешивается Лазарь, и стайка юных творцов разбегается по своим рабочим местам. Надеюсь, ногу Ираида отняли не таким же образом – залили чем-то скульптурным, дали застыть и откололи.

Лазарь ковыряет своими инструментами взятый у студентов пробник, а они застывают бездыханно, внимая всем словам, которые он скажет. Я предчувствую жестокость: удивительно, но его губы способны на неё.

– Есть пара изъянов, – и он смотрит на меня. – Но я помогу исправить.

Он наверняка догадается о моём ранении, которое начало кровоточить под повязками, если снова подловит за ногу, и потому я соскакиваю с пьедестала, почти падаю на его студентов и всё равно стою на шатких, онемевших и изнывающих от боли ногах. В правилах Института при выборе Путеводного студентам сказано искать учителя по похожести – судьбы или родины. Претерпевая острую боль, я ощущаю свою родственность Ираиду как никогда раньше. Приходится выразительно глянуть на свою ногу и молчаливо признаться, что я не в лучшей форме. Взгляд Лазаря вдруг смягчается.

– Помоги мне! – выпаливаю я и бесстыдно цепляюсь за его руку. Он врачевал меня лучше всяких лекарей, и прохлада его пальцев в той горячке запомнилась мне сильнее всего. Если откажет – я его заставлю. Лазарь поднимает свободную руку и жестом отгоняет любопытных студентов, наспех расхваливая их старания и слепую веру в моё чемпионство. У него удивительно торопливая речь, смысл которой я не улавливаю.

– Колхидские методы очень радикальны.

– Я проиграю, если не… – теряю слово, союзный язык ускользает от меня под жёстким мужским взглядом. От его властности во мне вскипает кровь Владыки. – Окажи услугу богине Земле, и тебе воздастся плодородием творчества.

Лазарь охает, удивившись моей требовательности, и сжимает губы, нехотя сдерживая улыбку.

– Над тобой ещё никто не благотворительствует?

Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него. Нас некому остановить, и каждый из нас неосознанно борется, только вот не знает за что – явно не за лавры победителя, однако наши культуры – каменная и степная – схлестнулись на этих чуждых песчаных берегах.

– Прошу вас! Я не хочу подвести Ираида. Он дал мне…

– Шанс.

– Да, шанс. Когда вынес на руках после… того удара. Вынес на одной ноге. Значит, и я вынесу. Себя саму. И, может быть, ещё кого. Да?

– Да, – он соглашается, но в голосе сквозит лязг стали. Мне не приходится