трибуну, и публика восторженно охает. Молодые люди обожают своего предводителя: когда им дали шанс выбрать, стариков, к их несчастью, сразу отправили на покой. Метафорично, разумеется, – они, как старейшины, всё ещё шуршат своими закостенелыми хитонами на общественных заседаниях. «Упавшую рождаемость поднять телесными нагими празднествами!», «Восстановить синдскую армию, а то не приведи Солнце что случится!» и ещё тысячи неактуальных для нашей жизни идей.

«Мы на грани вымирания, Ира», – сказал мне вчера между делом Парфелиус. Я переспросил: «В каком это смысле?», а он мне – «Не бери в голову». А я взял.

Всю ночь ворочаясь от болей в давно отнятой стопе, я думал думы – то над факелами, то над этими его словами. Теперь, когда моя жизнь наконец преисполнена смысла – тут обучи, там не убей, здесь утешь, – бессонные ночи лишают меня бодрости, осознанности и рассудка. И немного отвлекают от собственного нытья.

Утром мне показалось, каши на завтрак положили меньше. И соус жидковат, а значит, приправа скоро закончится. Тревога лишь нарастает во мне.

В ответ на все мои стенания уже сегодня Лазарь сказал – я зря паникую.

– Но разве «грань вымирания» – недостаточно чёткое предупреждение? – шепчу я, спрятавшись за картой.

– А мы когда-то жили не на грани? – шикает Лазарь в ответ. Наши отцы застали сражения и еду по меткам-шрамам на руках, а у нас свои ячейки и жалованье за мирную работу. И всё же… – Может, он имел в виду, что внимание с размножения нужно сместить на обучение и борьбу? Ну, с природой?

Когда я был молодым чемпионом, со мной часто говорили о размножении, но тон выбирали похотливый. А тут заладили, дурные морские водоросли, рожать – не рожать! Я пытаюсь вразумить моего наивного друга: что-то грядёт, а мы не можем помешать.

– Правы старейшины: надо снова устраивать оргии и воевать, – снова шикаю я в сторону Лазаря.

– Ой, ну прекрати.

ШАМСИЯ

На берегу Моря

Соревнования с Ксанфой беспокоят меня. Я гляжу на Море и ищу, где заканчиваются его владения и начинается царство Солнца или неведомый край новой Земли. Мне приходится быть тенью царевны, приглядываться к её сомнениям и пытаться обратить их в свою пользу. Никто не верит, что я одержу победу над той, кого выбрали и поставили на постамент победительницы заранее. И вот я тут – у нашего главного общего страха.

Я не справлюсь с этой хищной водой, но Море меня манит. Хотелось бы избежать состязания в плавании, но только Богам известно, как они хотят нас столкнуть. Мне всегда думалось, будто Игры устраивают люди, но все тут настолько намерены угодить высшей силе, что я не нарочно, но перенимаю их стремления.

Подхожу к кромке берега, как охотница, выслеживаю неизвестную добычу. Ниару не зря меня предупреждала и всячески заверяла: Море – отвергнутый Бог. Алтарей ему я не нашла во всём Институте, хотя искала – хотела попробовать договориться по-доброму. Кладу припасённый с обеда виноград на песок, это моё подношение. Это всё, что я узнала. Чтобы выиграть Олимпийские игры, мне нужно узнать волю Богов на этот год.

Припадаю на колено, рукой ловлю бездыханные склизкие водоросли, выброшенные на мокрый песок. Принюхиваюсь к ним – чувствую гнилостно-сырой запах, совсем не солёный. На берегах колхидской Масетики изредка плещется рыба, но она зачастую бьётся о скалы уже мёртвая, и добивают её сами волны, словно бы наслаждаясь своей закономерной жестокостью. Я вздрагиваю, ощущая, как кружится голова.

Волна вдруг изливается дальше утоптанной линии песка, вода касается моих ступней и откатывается назад. Я гляжу вслед этому зову – Море явно жаждет, чтобы я осмелилась, ослушалась правила не входить в море ночью и окунулась. Я сама не замечаю, как горечь брошенности и страх неудачи отдаляются от меня – а Море приближается.

– Почему тебя боятся? – спрашиваю я наивно, даже не ожидая ответа. Говорю на скифском, не чаю, что вечное существо поймёт меня, чужачку.

Видела ли эта вода времена до нас?

Статус участницы Игр вынуждает меня посещать свободные занятия в больших аудиториях – обычно там преподают скучную философию или историю чего-то малого, например историю пищи, – и только там, на каменных скамьях под старинными мраморными сводами, мне удаётся вздремнуть часик-другой между тренировками. Я сама не знаю, к чему готовлюсь, но делаю это честно и исправно, чуть ли не до смерти загоняю себя, как запряжённую в повозку ослицу. Шлю свои мысли домой – долго придумываю в полудрёме добрые слова для Ма и для Ша и знаю, что здесь, в Горгиппии, не рядом, но близко, они вспоминают меня и свою любовь ко мне, – это придаёт сил. И смелости. Я вся сейчас состою из смелости.

Вот на занятиях постоянно говорят, что предки наши – глупцы, погубившие себя, а основатели Союза – те, кто и построил эти залы для бесполезной для атлетов учёбы, – дали нам мир, в котором мы счастливо живём. Процветания Синдике! И, конечно же, остальным.

Старые и мудрые люди говорят о былом, словно будущего – нет. Или оно настолько пугает, как морская пучина, что к нему не сделаешь и шага.

А я иду навстречу пленительному отвергнутому злу, Море зовёт – а я смертная и не могу отказать. Оно пленяет, бросает вызов – смогу ли я? Побоюсь ли я? – и я… Я… Ныряю, не умея дышать под водой.

Поразительно легко мне, сухопутной степной ящерице, даётся плещущаяся волна. Вода щиплет мелкие раны, разъедает мои мозоли на истерзанных атлетическими снарядами руках, пленит хомутами водоворота ноги, но я… не тону. Конечно, Море жестоко и ко мне, двигаться в воде мне тяжелее. Здесь, в Синдике, говорят – Море жестоко ко всем. Студенты, однако, тихим шёпотом припоминают те моменты запретного счастья, когда в редких морских тренировках они по-настоящему ощущали это. Я тоже ощущаю – мне не просто даётся плавание, Море зовёт меня в гости.

Я крепко зажимаю пальцами нос и ныряю, основательно и надолго; уж задерживать дыхание в условиях спирающего глотку ветра я умею хорошо. Даю косам расплестись под напором волн. В толще пучины Море кажется ласковым существом, а не диким животным. Зря синды так отвергают Его, зря боспорцы только смотрят презрительно издали.

Море давало жизни. Море отнимало их. Что ж, это справедливый обмен. Солнцу мы тоже прощаем многое. Быть может, Море слишком безоружно против нас – пока мы не войдём сами, как жертвы в охотничьи силки, убить нас Оно не может. Или может?

Мне не хочется плыть далеко, оттого я доверчиво ныряю и барахтаюсь у кромки