и готовы, наверное, как древние люди, пожертвовать собой, лишь бы на них обратили свои вечные взоры правители мира. Я не то чтобы внимательно слушал деканшу, мог и не понять своей глупой головой всех особенностей нового отбора. Но немой отчаянный вопрос бился в голове: почему вы забыли, что я был чемпионом и что я всё ещё здесь? Почему?

Атхенайя гордо демонстрирует мне план расстановки атлетов для церемонии, но я скорее настроен критиковать, а не поддерживать. Бывает такое настроение, когда не нравится даже любимая похлёбка из бобов – то слишком солёная, то недостаточно. Атхенайя сидит за столом, я над ней нависаю.

– Какие-то фаллические символы. Я не против, но это старомодно, – сварливо говорю я, притворяясь Парфелиусом.

– Ира, не мешай мне. – Она откликается, тоже недовольная, её не радуют мои фальшивые улыбки и издёвки. – Нужно позволить Солнцу сделать выбор так, как он привык выбирать с нашими предками. Возможно, мы прежде всё делали неверно…

– Он уже выбрал себе любимицу, нет смысла рисовать вот это всё и планировать… – Я маюсь, как надоедливый ребёнок родителей, застрявших в торговых рядах. Дёргаю Атхенайю за голубую накидку, а она раздражённо от меня отмахивается: занята планированием очерёдности действий на дощечках – кому, когда, куда двигаться на церемонии. – Притом такую особенную, что и спортивную, и детородную, и охотницу – ну точно республиканская героиня. Образец. А почему на тебя вообще спихнули организацию церемонии?

– Потому что факультет искусств всегда крайний. А я – его лицо.

– Зато самое красивое, – умасливаю я и сочувственно тычу пальцем в её наброски по свежей глине, порчу их, как кошка порой портит эскизы Лазаря. Эти дощечки войдут в историю, поэтому она не просто тонко царапает на них, а буквально высекает новую историю для потомков. – Теперь и я свой след в истории оставлю.

Она, может, и хотела бы от раздражения ткнуть меня лицом в твёрдое сиденье скамьи, но не показала этого. Вдруг, после её минутного молчания, я сознаю, что Атхенайя плачет. Люди редко плачут, чаще потеют. Чтобы и правда заплакать, нужно долго-долго смотреть на солнце, пока не защиплет в носу; но тогда ты проплачешься и ослепнешь от сухости в глазах – даже внутри наших тел вода ценна, и её нужно беречь. Обычно так укоряли нас матери в детстве.

Я-то боюсь ослепнуть до сих пор, а вот Атхенайя легко тратит драгоценную влагу. Она, кажется, сильно устала от Игр, хотя они ещё не начались. Хоть Найя и молчит, но меня в минуты волнения, как всегда, не заткнёшь. Я редко за кого-то переживал прежде, а в последнее время прямо раскис: то за подопечных волнуюсь, то вот за бывшую свою родственную душу.

– Знаешь, я тоже завидую, – решаюсь сказать негромко.

– Кому?

– Ксанфе и Шамсии. И всем людям на самом деле. Особенно двуногим. Иногда кто-то имеет то, чего мне иметь не суждено. Даже ты. Даже у тебя две ноги. – Я говорю это весело. – Не думала о том, что у тебя есть то, чего у других нет? Может, то, что тебе повезло родиться в семье верховного колхидского кузнеца? Или то, что твой прапрадед сковал Солнечные врата, через которые каждую ночь спускается Солнце?

Она улыбается, её красивое бледное лицо причудливо краснеет, и она, пытаясь вытереть слёзы, размазывает влагу по векам и щекам до самой линии роста волос.

– Тебе ещё повезло… Хотя бы одна нога тебя выносит, – Атхенайя улыбается мне.

– Потому что я вообще невыносимый?

Не выдержав, мы обнимаемся и почти виснем друг на друге. Я вдыхаю её свежесть: это и защитная мазь от солнца, и её масла из лучших терм, и травы, которыми в Синдике принято окуриваться. Моя приобретённая неуклюжесть не позволяет ничего иного, кроме как сесть ей на колени. Наконец-то.

– Ты воспитала больше детей, чем одна женщина способна родить.

– Этого достаточно? – несмело спрашивает она, заботливо поглаживая меня по волосам. Конечно, я ей не ребёнок, хотя хлопот приношу достаточно. Просто вот такая она заботливая – одна и для всех.

– Тебя одной достаточно.

– И тебя.

Идиллия длится недолго: только я тянусь поцеловать её в щёку – Найя спихивает меня с колен, обвиняя в «тяжеленности», и выпроваживает из своего рабочего уголка с полпинка. Она несправедлива – я и так сократил свой паёк, чтобы к Олимпиаде украшения на моей шее проваливались в выемки ключиц. Напоследок она бросает мне:

– Кого бы из них ни выбрал Солнце, сделай из неё чемпионку.

– Да каждая из них двоих сама себя чемпионкой сделает, Найя, а я рядом постою и потом ветвь победителя себе присвою – их имена рядом с моим выгравируют.

Атхенайя смеётся, шмыгает носом и снова склоняется над своими важными делами. А потом вдруг говорит своим рабочим, серьёзным и организаторским голосом:

– Не забудь взять новый факел из хранилища, туда засыплют хвороста.

– Я-то куда в церемонии Солнца участвовать? – откликаюсь я и сам слышу в своём голосе излишне очевидную надежду. Атхенайя удивлённо качает головой.

– Это запасной, для учениц. Вдруг что…

– Каких ещё учениц?

– Ира, – она снисходительно улыбается. – Шамсии будет сложно участвовать в Играх без Путеводного. Присмотри за ней как учитель.

И только я открываю рот, чтобы сказать, что кочевница уже отказалась от моей помощи, Атхенайя поднимает ладонь вверх.

– Никаких оправданий. Это твоя обязанность.

Расстроенно мычу невыразительное согласие. Одна непрошеная ученица, две… Какая уже разница.

На мгновение представляю, что стою наряду с остальными атлетами и тоже получаю шанс быть благословлённым хоть одним из Богов. Праздность и величие новых Игр заражают и меня – их так рьяно кличут возможностью для всех, что мне теперь думается, что они и для меня тоже. Вот только искусство атлетики – это сила и красота, а это у меня отняли вместе с ногой. Потому мне больше никогда не придётся участвовать в Играх, которыми я раньше жил…

* * *

Лазарь с одной стороны, я с другой – оба держим полотнище с наглядной демонстрацией, что без Олимпийских игр нашего мира не будет существовать. Мне нравятся эти иллюстрации на иссохшем материале: сейчас у нас глиняные дощечки, но этот артефакт – истёртая карта, доставшаяся нам от предков, поверх которой нарисованы привычные нам нынешние границы стран. Её нашли первые синды на этой земле в полуразрушенных зданиях древнего мира. Это главное доказательство того, что Боги спасли нас. И что мир за пределами Союза существовал когда-то, но теперь… И что, если Боги отвернутся от нас…

– Огонь Солнца охватит всё живое и превратит это в пустоши!

Парфелиус почти роняет свою каменную