шаг, цокнув языком. Перенапряжённое тело отзывается острой болью, но ещё острее – моё желание прыгнуть выше её головы.

– А ты думаешь, что мне просто?.. – я глотаю «повезло», но Шамсия заканчивает за меня:

– И мне, бывает, везёт. Но один раз.

Опять она на своём ломаном…

Я рукой раскачиваю бревно, чтобы затем стабилизировать его; поступаю так, словно мне этот спорт так же привычен, как ей игры с копьём. Шамсия одета точно не в форму Института, у её одежды отрезаны рукава для удобства и облегчения подвижности. Вижу, как под тёмной, невыбеленной тканью виднеется незащищённая нагая грудь, и оступаюсь, не успев поймать вернувшееся в мои руки качающееся бревно. Больно бьюсь пальцами. Шамсия так уверена в себе – неудивительно для такой горделивой выскочки! – что один её вид укоряет меня, принижает перед другими, хотя единственные наши наблюдатели – Ираид, Атхенайя и Отец Солнце.

Она намекает, что мне лишь повезло оказаться здесь – атлеткой на тренировке. И с Ираидом, и с Отцом – тоже просто повезло. Но я прикладываю столько сил, чтобы стоять здесь, что злиться начинаю только сильнее, несмотря на её помощь.

– Занимайся своими делами, – я фыркаю и прогоняю её.

Она отворачивается и уходит к себе на позицию, к копьям и луку. Но, чтобы добить меня, не упускает возможности пройтись колесом, изящно отталкиваясь от земли руками. Ну и хвастовство! Ираид громкими хлопками ладоней прерывает эту намеренную ловкость, и мне стыдно за его простодушие; она ведь отказалась быть его ученицей. Гордо заявила о желании участвовать в Играх самостоятельно, видимо, не понимая, насколько уважаемый человек предложил себя на роль её тренера.

Близкая к тому, чтобы сдаться, я всем (и прежде всего себе) назло снова забираюсь на позицию и делаю первый шаг по бревну. Дохожу до конца и не падаю – но никто не кричит мне, не аплодирует и не свистит. Желая такого внимания, я прохожу и обратно – от конца к началу, – и вновь ничего. Тогда я отряхиваю дрожащие руки и ноги от песка, сажусь на бревно, как на скамью, и, плотно зажав его между бёдер и икр, падаю спиной вниз, игнорируя болезненный спазм мышц живота. Грубая по бокам древесина колет кожу, но я остаюсь висеть так, вниз головой, и не раскачиваюсь.

Пусть моё мастерство будет выражено в таких незначительных деталях. Прыгаю ли я выше прочих, бегаю ли быстрее всех? Нет. Но в таком положении я замираю – и мир кругом меня тоже должен. Представляю, как поражённо охнут трибуны, когда я покажу несколько подобных падений, ага.

Подняться тяжелее. Я пытаюсь – но слишком слаба и неопытна, чтобы у меня получилось снова сесть и только потом спрыгнуть с бревна. Никто не кидается мне на помощь, хоть и наблюдают – наверняка же уставились! – за моими попытками. Стараясь не паниковать, я осторожно раскачиваюсь и снова делаю рывок вверх – безуспешный. Новый спазм в теле вынуждает застонать, но ноги цепляются за бревно сильнее прежнего. Слишком тяжело.

Моё тело так и не стало атлетичным. Даже готовясь к Играм, я пропускала утренние разминки, не участвовала в общих занятиях и теперь жалею об этом (и о каждом куске лепёшек с мёдом). Не знаю, могла ли я за малое отведённое мне время стать равной Богам или Ираиду, но уж сильнее я стала бы точно. Мне остаётся подражать тому, как, я видела, занимается Ираид, – но лицо моё краснеет не от попыток вспомнить, как двигались его конечности, а оттого, что я повисла вниз головой и мой разум отказывается ясно мыслить.

Я обхватываю себя под грудью, подбирая и обнимая её тяжесть; напрягаю спину и медленно, без резкости, сгибаюсь в пояснице. Держусь так недолго, но успеваю ухватиться рукой за бревно и выдыхаю, ощущая ломоту в каждом изгибе и изломе своего тела. Живот болезненно скручивает, плоть собирается в складки, свободной рукой я впиваюсь в своё тело, ощущая мутное бессилие, – и всё же мышцы мои тянут меня, держат пальцы и справляются с напряжением в ногах. Под кожей расползается немота; как внутренний ожог – боль, возможно, схожая с тем, что они называют вспышкой. Может, я давно больна и заразна?

Глупость. Мне-то эта болезнь безразлична, Солнце не действует на меня так, как на прочих. Потому выжившую Шамсию я не воспринимаю героиней всерьёз: может, она всего лишь такая же, как и я, – устойчивая. И готова поклясться под Солнцем; если она окажется второй Его наследницей, я сожгу её сама, как сожгли друг друга в равном бою Его Первые Дочери – Заря и Заката, уступившие место вздорным Восходу и Исходу, полубожкам-самодурам, постоянно терзающим друг друга над горизонтом – оттого небо и мечется, то темнеет раньше, то светлеет позже… Мы, дети Солнца, обречены на соперничество. Может, Отцу потому и нравились эти торжественные истязания, когда натёртые маслом загорелые мужчины и женщины наступают друг другу на глотки?

Делаю резкий вдох среди беспорядочных мыслей; они отвлекли меня от вороха сомнений, и тело отдельно от разума вытаскивает себя из трудного положения. Мышцы реагируют быстрее забитой легендами головы.

Валюсь вперёд, поднявшись, но не падаю. Ослабшие ноги кое-как приземляются на ровную землю, и кто-то яростно хлопает в ладоши. Громко, оглушающе, внутри меня пульсирует звон и тишина единовременно; голова кружится. Но я стою, разведя руки в стороны.

Думаю, так громко радуется Ираид – он очень вызывающий, когда дело касается эмоций. Крепко жмурюсь, стараясь выкинуть из головы предположение, что это издевательские хлопки соперницы. И вдруг мне хочется, чтобы это была она – тогда я вызову её на честный бой. Жду, пока аплодисменты стихнут, и лишь после этого открываю глаза – пусть их источник навсегда останется для меня тайной.

* * *

Я молчу на вечерней трапезе, отказываюсь от неё и ссылаюсь на то, что не голодна.

– Как ты можешь быть не голодна после таких интенсивных испытаний? – Ираид всегда говорит с набитым ртом, и половины его слов не разобрать. Сейчас я разделяю каждый звук, к большому своему сожалению. Но молчу.

– Кто хорошо тренируется, тот ест, – один из студентов соглашается со своим учителем. Я всё не привыкну, что за Ираидом таскается стайка тех или иных последователей. Он преподаёт у многих – и поэтому иногда мы с другими студентами пересекаемся на его занятиях. Некоторые из них сидят рядом и уже заканчивают с трапезой.

– Какая-то древняя фраза, – спорит с парнем незнакомая мне девушка. – Ест тот, кто хочет. А кто не хочет