пренебрежительно и неучтиво. Лекари уставшие, видимо, работы с каждым восходом всё больше и больше. А тут ещё и я. – Никто больше не пострадал от вспышки. Но теперь могут заразиться, конечно. Нужно изолировать пострадавшую.

– Ксанфа Александрийская, – наконец звучит голос обладателя нежданно заботливых рук; словно «вспышка» для него – не пустое слово, как для меня. – Но ты, Шамсия…

– Шама, – поправляю мужчину, недовольная. Прохладная повязка тут же накрывает всё моё обожжённое на солнечной эстафете лицо.

– Шама имеет в виду, что посланницей Солнца считает себя царевна Ксанфа Александрийская, тренером которой выступает Ираид, и – я должен отметить – она поступила в Институт без вступительных экзаменов, что делает её нахождение здесь незак…

– Лазарь, хоть ты сухостоя в огонь не подбрасывай, – обиженно бурчит Ираид и шуршит своим нарядом. Раздаётся громкий щелчок – видимо, он устаёт от неподвижности и топчется на одном месте, искусственная нога скребёт по камню. – У нас тут решается судьба мира. Так это вспышка или нет?

Лекарь не успевает вставить и слова, Лазарь отвечает за неё:

– Скорее всего да, но… В Колхиде бывают безжалостные солнечные удары по скалам – и тогда по тем или иным причинам вспышкой заболевают все, находившиеся в пещерах. Даже поражённые через камень люди испытывают страданий побольше, чем при прямом контакте с лучами… Будем честны, такой солнечный удар никто бы не пережил.

Лазарь гладит меня по рукам – это неприятно, но прохлада смягчает жар, – но внезапно он, будто чем-то обеспокоенный, сжимает мои предплечья. Так сильно, что я ойкаю – «Что творишь?» – и недовольно фыркаю.

– Посмотрите, у неё никаких пятнистых ожогов. Кожа не налилась пузырями. Она лишь… чуть краснее коричневого, как обычно. Вспышка задела её – опалила голову, и она упала, упала как мёртвая – и всё же лежит живая. Может, конечно, боль ещё нагонит её, поэтому ей нужно сойти с дистанции и лечиться. Ты что, хочешь, чтобы ей хуже стало? Или чтобы она собой пожертвовала?

Лазарь, который только что нежно заботился обо мне, принимается упрекать Ираида. Но суть их спора ускользает от меня, я смущена. Его тон кажется даже злым, словно его раздражает, что со мной всё «чудесным образом» в порядке. Да, я измучена – но скорее пробежкой, чем Солнцем, и не до той степени, чтобы умереть. Я упала, потому что споткнулась. Мне неведома вспышка – болезнь, о которой они говорят. И я не хочу, чтобы мне уже выбирали ритуал погребения до того, как я на самом деле почувствую себя плохо.

– Я хочу тренироваться. Мне теперь можно тренироваться? На том красивом стадионе? Я же стала избранницей. Хочу соревноваться… – я пытаюсь улыбнуться, открываю глаза и с кряхтеньем приподнимаюсь на локти.

Компресс помог мне, и я обязательно отблагодарю Лазаря попозже – как только он перестанет расстраиваться, что меня не убила их вспышка. Я хочу вернуться на стадион, на который меня не пускали без учителя и без отличительного знака студентки, хотя я пыталась пробраться. Стадион маленький, старый и потрёпанный, а поэтому очаровательный. В нём теплится дух старых побед.

– Ты… – Ираид запинается, его рот словно сковывает, – и еле-еле продолжает: – Ты пережила вспышку. Так легко. Но как?

– Откуда мне знать… ветром сдуло? – улыбаюсь. Жаль, я не успела потерять зуб в драке с хищником, как Ша, – красовалась бы бронзовым замещением, блестящим во рту. Запомнилась бы им хоть чем-то.

– Нужно представить тебя Союзу как Неопалимую Шамсию из племени Ветра, – громко и чётко заявляет Ираид.

– Чего? – спрашиваем мы: лекарь, я, Лазарь – хором.

Но Ираид не отвечает, поглощённый новой идеей: его глаза загораются. В нашем мире, изнывающем от жара, – это плохой знак.

ИРАИД

Здесь же

Лекарь вышла, не выдержав наших обсуждений.

Я не верю в то, что Ксанфа богоизбранная, но Шамсия – совершенно точно не простая девочка. Кожа у обеих – броня, но если царевна соткана из мягких хитоновых тканей, выбелена по знатному признаку, то воительница из Скифии – теперь назвать её менее значимым словом я не могу – настолько крепка, что вынесет любую ношу, сколько на неё ни возлагай. Скифы – кто они? Запрягаются ли сами в повозку, когда занемогла их лошадь? Какое искусство осваивают с рождения, как устроен их быт? Я знавал одного скифа – и ох, это был самый свирепый мой соперник. Мы братались в единоборстве не на равных, я сильно выигрывал; но одной лишь хитрой подножкой он лишил меня почвы под ногами и чувств, когда я приложился лицом в грязь.

– Приведём её в порядок, – почти приказываю я. Видимо, сам себе. – В таком виде на рельефы ей нельзя. Лазарь, ты успеешь вылепить парочку для вывески на городской площади? У нас есть пять-семь закатов. Успеем и атлетическое убранство сшить.

– Я думал, ты лишился ноги, а не ума, Ира.

На меня смотрят теперь пренебрежительно, как на полудохлую рыбу. Неприятно. Я говорю:

– Нельзя каждое моё слово расценивать исходя из моей неполноценности.

От моей обиженной строгости Лазарь тут же сникает; отстраняется от Шамсии, оставляя её сидеть на кушетке. Девушка потирает глаза ладонями. Лазарь задумчиво вытирает мокрые руки о тряпки. Кто же сушит руки при нашей жаре, если они сами высыхают? Замечаю, что для него это привычный ритуал после работы – смахнуть гипсовую пыль, глиняные остатки, и делать это нужно резковато, словно ставя точку в деле, к которому он не намерен возвращаться. Хотя завтра продолжит с этого самого места.

Я бы не смог донести Шамсию до лекарей, и Лазарь мне помог, но теперь жалеет, что вмешался. Он знает: рядом со мной может быть трудно. Редко кто остаётся. Из стойких – Атхенайя, которая сама управляет нашими отношениями, прогоняет меня и зовёт, когда я нужен. С ней я забываю, насколько шаткой может быть дружба. Лазарь же напоминает мне: неосторожные слова – острый камень под рёбра.

– Ты готов жертвовать чужими жизнями из самолюбия? – Лазарь жесток со мной и ждёт раскаяния. Но как по мне, он раскалил стальной прут и тычет им мне в бок, наслаждаясь моими страданиями.

– В чём ты меня обвиняешь? – Я непонимающе хмурюсь. – Эти девушки – моя ответственность, и я обещаю им самолично возложить ветви победы на их головы, вплести им их в волосы – и, если нужно будет! – я научусь делать скифские косы и закручивать боспорские локоны… Сошью им наряды, хоть и не умею. Ты понимаешь? Я что угодно сделаю ради их победы.

Мой порыв настолько бурный, что Шамсия звучно, со стуком смыкает зубы.

– А нам это зачем? – она вызывает меня