– Я глава полиса, моя задача – распоряжаться водными траншеями и холодильными системами. Если Олимпийские игры помогут уберечь наш мир от гибели, я что угодно сделаю сверх. Бог мой Солнце!

Теперь он явно на меня зол.

– Год Горгиппии – шанс сделать полис столицей всего Союза. Но по-старому добиться я этого не смогу.

– Ну конечно, править столицей, – нежно улыбаюсь брату и треплю его по плечу. – Ты всегда был самовлюблённым. Мы оба. Так что иди – и без успеха не возвращайся. Мне ли тебя учить быть лучше всех?

– Я не смогу быть лучше тебя. Не я же чемпион.

Он врёт, потому что на самом деле так не думает.

– Это в прошлом, – я качаю головой. – Теперь будут новые чемпионы. Кстати, – из брата становлюсь тренером по щелчку пальцев. Я изначально пришёл сюда, чтобы подслушать преимущества. – Ты уже придумал, какую атлетику будет представлять Синдика? Наряду с теми, которые объявят другие республики.

– То единственное, чего ты сам не сможешь, но сможет любой, кто хоть немного приложит усилия, – отшучивается он, а я делаю вид, что меня это не задевает. Он не со зла, просто устал трястись надо мной. Ему нужно заботиться о целом полисе.

Атхенайя напоследок обнимает меня, словно мы больше никогда не увидимся (по крайней мере, прежними мы уже не будем, так что отчасти она права). Я провожаю их взглядом и осознаю, что мне пора действовать решительнее и твёрже прочих. Ведь я Путеводный самой дочери Солнца. Когда я состязался сам, то полагался только на себя – это, несомненно, и составляло добрую часть моей силы, но вот ярость и рвение к победе во мне пробуждал вечно недовольный отец, планка которого всегда была и будет для меня недостижимой. Вот чего не хватает Ксанфе! Чтобы по-настоящему выиграть эти Олимпийские игры, нужно быть не только сильным, но ещё и злым.

Парфелиус и Атхенайя уходят, готовясь торжественно открыть общий отбор среди атлетов и неатлетов. Я медленно крадусь за ними, но окольными путями. Они – наверх, а я – прятаться от чужих глаз внизу, под трибунами в загонах для скота. Мне не положены наряды, я не призван произносить речи.

К стадиону прихожу запоздало, когда толпа ревёт при появлении факела. Они радостно скандируют новое слово: фа-кел! фа-кел! От восторга до нетерпеливого требования в этих криках – одно мгновение.

Из-за воплей речь Парфелиуса обрывочна, он громко, но немного скомканно объявляет: эти Олимпийские игры – союзные, и мы почтим связь между республиками соревнованиями по пятиборью, к которым никто не готовился, а оттого состязание будет честнее. Он просит представителей стран встать и поочерёдно назвать свои сильнейшие атлетические искусства. И нарекает каждое из пяти колец с символики факела прообразом одной из стран Союза. Мы все переглядываемся и перешёптываемся, неся эту весть вглубь подземелья.

– Ух, ну и полотнище отшили с кружочками! – восхищённо говорят наблюдатели за моей спиной.

Я стою в загоне для ритуальных животных вместе со служащими стадиона – нам почти ничего не слышно. Но особенно зоркие и юркие мальчишки и девчонки залезли повыше, чтобы оттуда забавно декларировать обстановку нам. Это ничейные ребята – дети не самых богатых людей, которые получают за них жалованье, просто потому что физически способны их иметь. «Ничейные» вечно ошиваются и попрошайничают, хоть их и немного – всё равно всегда замечаешь среди вороха взрослых этих лохмачей с неотбелёнными хитонами. Потому что детей в целом немного.

– Бородатый мужчина говорит что-то про… ой, четыре копыта у кого?

– У лошадей, – подсказываем мы. Дети довольно тянут «ло-о-ошади» и продолжают подглядывать дальше. Они описывают, что видят, а мы сами распознаём, какие дисциплины учреждают. Официально нам – наставникам и тренерам – нельзя знать эту информацию заранее, чтобы наши подопечные не тренировали ничего, помимо общей подготовки. Но ведь это полная бессмыслица. У нас останется буквально семь восходов до церемонии и начала соревнований, и как же талантливо нужно наставлять чьё-то тело, чтобы оно освоило меткость за пару дней и ночей? Мне такое искусство неведомо, но, может, лишь мне одному? Иначе зачем это правило? Благо, на хитрость иду не я один. Мне будет спокойнее хотя бы знать, что предстоит Ксанфе, если вдруг она и правда будет вынуждена соревноваться со всеми на равных. Рядом со мной здесь все остальные тренеры, мы толпимся в полусыром подвале с клетками.

– Женщина в коричневых одеждах назвала… метание копья и лук, – говорит девочка, и я понимаю: она видит скифов. – О, теперь высокая бледная женщина в синем… она с главой полиса! Ой, какая красивая… что такое бег по волнорезам?

У меня от волнения тянет жилы. Волнорезы – это каменно-стальные полосы, уходящие от берега в море, и они видны только в лунные отливы. Зачем Атхенайя выбрала такое сложное состязание?

Да, она колхидка, а их молодёжь любит соревноваться между собой, кто первый одолеет длину всего волнореза до того момента, как камень полностью уйдёт под воду. Вот только древние сооружения настолько скользкие – а местами и острые, – что даже я, когда был опытным атлетом на двух ногах, ни разу так и не рискнул на них ступить.

– Заменят, наверное, на обычную беговую дистанцию, – успокаиваю я коренастого лысого боспорца, который для своей сборной любой волнорез мягкими коврами застелил бы. Но на самом деле я успокаиваю себя. Не повезут же нас в Колхиду ради одной дисциплины…

Игры проводятся в выбранном городе – и желательно в рамках одного стадиона. Однако я сокрушённо вспоминаю решимость Парфелиуса сделать эти Игры великими и… Замечаю, что от волнения у меня в который раз перехватывает дыхание.

– А боспорцы? Боспорское что? Что говорит царь?! – тренер в ответ дёргает меня за хитон слишком сильно, почти вырвав ткань из учительской броши на плече.

– Так ты же сам был атлетом когда-то, как в Боспоре тренировался? Молился Солнцу? – раздражённо огрызаюсь я. Дети притихли, перестали даже хихикать. По нашей общине пронёсся шепоток, кто-то начал выходить в коридоры под стадионом, чтобы вернуться на трибуны.

Сложили камни добротно, как бы ни скакали люди сверху нас – никакого гула тело не чувствует. Я под прикрытыми веками ощущаю жар, несмотря на уходящее в свои врата Солнце, и переживаю раз за разом несравненный учительский трепет – волнение за способности чужих тел, а не своего.

Украдкой мечтаю о последовательнице посильнее, побыстрее и поопытнее – из страны, где физическая культура и развитие духа на первом месте, а молитвы – на последнем. И как же недостойна эта мысль по отношению к Ксанфе,