Я непонимающе хлопаю ресницами. Во мне теплилась надежда податься на участие от Скифии (обойдя решение родительницы), однако теперь слова Ксанфы звучат для меня как план действий.

– Будет первый всеобщий отбор, вот недавно решили! – поясняет она с важным видом, допивая свой, как она выразилась, бодрящий напиток. Все его здесь пьют, видимо, вкусный, но я предпочла охлаждение, потому что тело горит изнутри и снаружи. – И ты вполне можешь поучаствовать. Просто говорю. Не моё дело…

– Это успокоило меня… – Я неловко тычу палочкой в крошку и жду, пока она растает – а это быстро, – но не ем её. Не лезет. – Может, соберусь.

Она звонко смеётся, и от этого её теперь расслабленные, распущенные кудри на плечах подпрыгивают. Как будто нам обеим нравится этот разговор, вот настолько она непринуждённо себя ведёт.

– Как забавно ты говоришь! Расскажи же мне что-нибудь о Скифии.

Я лишь пожимаю плечами, потому что не могу рассказать о своей родине так красноречиво, как она того заслуживает.

– Ладно, – чуть неловко кивает она. Мы обе замолкаем.

Соглашаясь на нашу беседу, я была убеждена, что буду лишь слушать, а не рассказывать, ибо Ксанфе есть чем делиться – а мне нет. Вся моя любовь к Скифии меркнет, когда я ловлю отблеск её украшений: всё моё племя можно купить за одно такое, если захотеть. И всё же я, обдумав, кое-как склеиваю много слов в памяти, вспоминая все тренировки с Ша, и говорю:

– Там дует. Пустоши. Мы переезжаем, живём от места к месту… Ищем. Всякое ищем.

– Да, я поражена! – она хлопает в ладоши и даже не смущается того, что на нас оборачиваются. Я стараюсь расправить плечи, чтобы не позволить скромности задавить меня. От Владыки я унаследую величие, но никто не предупреждал, что его тяжело на плечах нести и гордо держать перед другими.

– А? – осторожно уточняю.

– Удивительно, какое важное дело вы делаете; и никто об этом не знает – надо исправлять! – она вытягивает ноги, лениво тянется на некомфортной скамье и вздыхает, откидываясь на держатели под спиной. Мы заняли буквально лучшее место в этой трапезной рядом с Институтом. – Кто-то из скифов нашёл нашему Союзу символ Игр.

– Символ?.. – задумчиво уточняю я. Она показывает мне руками что-то продолговатое и изображает, что оно может гореть. Мою крошку уже можно пить; это я и делаю. Горло охватывает приятная волна холода. Кашляю, судорожно отставляя от себя стакан. Наш разговор с Ксанфой бурлит горным водопадом в сторону, по неверной дорожке. Я тут же предугадываю, что она скажет:

– А-а… факел. Угу.

И ощущаю онемение в ногах от долгого принудительного сидения на слишком высокой для меня скамье. Будь я в жилой чуме, сидела бы на полу, поджав ноги под себя, – так мне удобнее. В Синдике мне неудобно совсем.

– Ты знаешь, кто его нашёл? – она так легко чувствует моё волнение, удачно его угадывает меткими словами, а я холодею и перегреваюсь единовременно. Горделивость мне не присуща, но и ложь здесь ни к чему.

– Угу. Моё племя, – прочищаю горло и тут же благодарю её за трапезу, чтобы подняться и уйти. – Спасибо, Ксанфа.

– Погоди! – она тянется ко мне и перехватывает руку своими горячими пальцами, кожу непривычно обжигает солнце, хотя мы в тени каменных сводов. – Хочешь сказать, ты…

– Племя.

– Твоё племя нашло факел, который объединит Союз снова?

– Непонятно.

«Не знаю», – хочу сказать я, но неудачно путаю слова. Она хмурится – теперь ей тоже непонятно. Непонятно, видимо, какого Моря я тут забыла…

– Пообещай мне, что поучаствуешь в отборе.

Она правда смотрит на меня с мольбой. По телу словно течёт глина, сковывающая меня, и я послушно замираю в глубине голубых глаз. Ничего не пообещав, я чувствую себя обязанной.

– Я обещала тебя провести в эту странную новую жизнь, и я сделаю это советом, – она решительна. – Приди на отбор. Покажи им, на что ты способна.

– Но я… – растерянно бормочу. Ксанфа слишком серьёзна, и я, подыгрывая ей, сдаюсь. – Я стреляю из лука. – Показываю это руками. – И бегаю. Ещё бросаю копьё, эм.

«Кровоточу», – хочется засмеяться мне вдобавок. Я изящно кровоточу, лучше всех в своей семье. Ведь на моей памяти никого ещё не свозили из-за этого в Синдику и не бросали здесь на произвол судьбы. Вот царевна Ксанфа и есть тот самый произвол. Невыносимая и ранимая, открытая и пышногрудая царевна Ксанфа всё ещё сжимает с дикой силой мою смуглую руку. Цвет моей кожи, впрочем, сильно отличается от красивого тона синдов – коричневатого, тёплого, – я скорее темна, как засохшее дерево в пустыне. Может, там мне и место.

– Хорошо, – она быстро и часто кивает на мои слова. – Эти атлетические дисциплины вроде тоже доступны. Все они доступны для скифов, я думаю. Увидимся!

И тут она встаёт, наклоняется и жмётся лбом к моей ладони по обычаям, которые переняла у меня. А после уходит.

Я стою, уже почти полностью облачённая в камень, сросшаяся с полом, чужеродный элемент в большом живом организме – побеждённая жизнью.

Так где же мне всё-таки помыться?

Лекционные дощечки по истории Союза

I. Пески смыло – вот что узнали первые синды, пришедшие на эту землю. Выжившие люди – несчастные, на долю которых выпал пережиток краткого затишья после Большой климатической войны, были совершенно потерянными, голодными и брошенными старыми богами. Нам достались лишь фрагменты их устных воспоминаний: никто не знает, почему старый мир погиб, – но когда это случилось, выжили немногие. Стало жарко. До того всё было иначе – наши предки знали даже холода. Но затем наступил зной: сильнее, чем есть сейчас, и изнурительнее, чем был когда-либо.

Раньше морские воды мира были мельче и берег выглядел совсем иначе. Необозримый сейчас горизонт тогда был живой землёй, теперь уничтоженной неизвестными природными катастрофами. Пески смыло основательно, пересохли многие тысячи шагов волн, и осталась только глубина: это явило миру чудеса, давно скрытые от недалёких предков. Так Боги даровали пралюдям шанс на восстановление мира после Большой беды. Именно Боги преподнесли нам великий храм Солнца, знак единства, с высокими мраморными колоннами, треугольной расписной крышей и сотней ступеней, ведущих к утерянной статуе. Сейчас храм стоит и процветает в центре нашего полиса, сокрытого ранее под водой. Эти места назвали Синдика, где «синд» – это песок, а «ика» – великий.

II. «На скалах есть люди» – самая старая надпись на глиняной доске на древнем варианте синдского языка. Гроты содрогнувшейся каменной земли сберегли и убили равное количество тех, кого мы теперь называем колхидцами. Древние жители Колхиды были этническими братьями и