и можно быть красивой и сильной – как тонкая и гибкая, будто древко, Шамсия.

Сейчас на этом чужом празднике мне находиться невыносимо. Те, кто готовится к соревнованиям, показывают телом и делом, что они атлеты. Только Ираид отчасти похож на меня – скрывается. Часть удлинённого хитона прячет его недостаток, однако умасленные смуглые мускулистые плечи выставлены напоказ. Синдов с их кожей украшает солнечный свет – в нём они сияют. В Синдике я сомневаюсь, что мой лысый сухой обрывистый Херсонес – поистине солнечная столица. В Колхиде – Его врата, в Синдике – храм Единства и красавцы по подобию Его. А у Боспора из примечательностей только Его дочь…

– Ты ей не уступишь, – свита вторит царю. Эти дядюшки и тётушки вокруг нас постоянно хотят оказывать влияние то на меня, то на отца.

– Пусть живёт и принимает своё поражение с достоинством! – пылко произношу я и сжимаю мокрое от пота бедро. Это соперничество теперь волнует меня. Они внушают мне, что Шамсия опасна.

Суматоха у финальной черты кружит голову даже мне, ни разу не бывавшей на свободном отборе. От любопытства и грядущих чужих стенаний и увечий меня подташнивает. Каждый год обязательно кто-то падает, ломает себе что-то или обжигается на свету. Но все прочие участники состязаний меркнут перед бронзовой Шамсиёй.

– Судя по признакам – это вспышка, – советник отца изрекает свой мрачный прогноз. Я поражённо охаю и вновь присматриваюсь. – Притом очень острая её форма. Скорее всего, она была так или иначе заражена до этого… а теперь волею Бога добила себя.

– Это значит?..

Нас прерывает громогласный рокот стадиона – Шамсия признана кандидаткой на избрание Солнцем. Парфелиус учредил новую схему отбора потенциальных чемпионов: выбирать будут с помощью факелов, вручённых им в руки. Но откуда множество, если существует лишь один? Похоже, Парфелиус успел выдать распоряжение изготовить небольшие версии древнего артефакта – синдам тоже не чуждо хвастовство символами.

На церемонию уже заранее приглашены именитые атлеты, лучшие студенты Института, я – ради меня всё и затевается, ведь выбор Солнца очевиден, – и Шамсия. У меня зажжётся факел, я стану избранницей, и все остальные уступят мне победу. Такой у нас план.

Мне должно стоять на самом верху стадиона, как Ираиду в свои солнечные годы. На моих волосах по-отечески возлежала бы рука нашего покровителя, которому и адресованы эти безумные соревнования. Но теперь победу не заслужишь и не купишь никак иначе, кроме как сноровкой и выдающейся силой.

Я сношу рукой поднос с фруктами. Он с грохотом падает на каменную плиту, дребезжит и блестит в лучах Солнца рыжеватым светом. Только сейчас мне становится понятно, что вместо привычных мне золотых подносов дома здесь подсунули бронзу. Скифскую бронзу, цвета кожи Шамсии.

– Что значит – у неё вспышка?!

Не может этого быть! Это жульничество! Исход, покровитель смерти, благоволит нашему общему Отцу такими варварскими способами?! Такой сценарий обличает меня. Теперь я неспособная и жалкая.

В смятении топчу босой ногой виноград на дорогом аварском ковре. Если я одержу победу вот так – умертвив соперницу, – никакого почёта мне не снискать.

После объявления победы Шамсия вновь теряет сознание на руках Ираида, а у того едва хватает сил удерживать её – вес обоих приходится на его неполноценную ногу – и они становятся похожи на неустойчивую скульптуру от талантливого творца. Она – умирающая под Солнцем, он – посланник Богов.

Глава восьмая

ШАМСИЯ

Лекарня при Институте

– Это недопуск к Играм? – полушёпотом с надеждой, как мне кажется, спрашивает Ираид. Колючка-Ираид. Я чувствую на плечах песчаный след его сухих рук и не знаю, как мне стряхнуть его, – тело не слушается. Каждое слово отдаётся в голове эхом степного горна, воззвавшего ко мне так давно, а благословение Луны коснулось меня совсем недавно. Лучше бы Боги не являли своей милости ко мне. Ничего бы из этого не началось…

– Пока не могу сказать, – отвечает женский голос, и я знаю, что это лекарь, – её тон как прохладная мазь для раскалённой раны. Именно такую она наложила мне на содранные от падения колени. Ираид отвечает, но на сей раз его тон меняется:

– Нам очень важно, чтобы она пошла на поправку.

– Нам – это кому? – лекарь недовольна, словно на неё оказывается давление. И, по всей видимости, так и есть. Хотя какая мне видимость? Перед закрытыми глазами пляшут точки, ресницы слиплись от вязких слёз боли. Мычу.

С небольшой задержкой к моему лбу прикасаются прохладные руки – но это не лекарь, ибо она, судя по звуку, стоит далеко. Эти руки влажные, и я сухими губами тянусь к ним: мне молча, узнавая жажду, дают спасительной воды. И снова беззвучно разминают лоб и затылок, словно особой божественной силой прогоняя закостенелую боль.

Мне начинает казаться, что так или иначе мы все в чём-то особенно сильны.

– Парфелиус поручился за неё перед Восходом, и перед Ним тоже, – и я буквально чувствую кожей, как Ираид особенно учтиво поднимает руку к небесам, и слышу, как лекарь дежурно вздыхает. Я перестала смотреть в небо ещё в детстве – глаза жгло слезами, а плакать сильным девочкам племени запрещали колючие розги.

– Мне казалось, Союз больше не занимается таким… – она сдерживает ругательство, – не советуется с богами по поводу институток.

«Институтка» – я смакую это слово про себя. Оно и правда про меня. Победа в Олимпиаде сделает меня институткой, я стану учиться наравне со всеми и каждый день буду проходить мимо парадной дощечки у арки главного входа. На той дощечке выкуют в бронзе моё лицо. Колхидских атлетов куют из их стали. Синдов ваяют из чистого мрамора. Боспорцев – Бог мой, ну конечно! – я видела, воссоздают из золота.

Теперь это дело чести, которую у меня пытались отнять шитьём или обслуживанием водных систем.

– Эти Игры особенные, – осторожно напоминает Ираид. – И мы ожидаем, что сами Боги почтят их своим присутствием. И так мы сможем просить их… ну, ты знаешь… о спасении?..

– И всё же, если это вспышка, участвовать она не сможет. И от жары, усиливающейся с каждым оборотом, ослабшая чемпионка Союз не спасёт, даже если станет любимицей Богов. Лженаука человеческого сознания отрицает прямое влияние такой силы на человеческую судьбу. Перед могуществом Солнца избранники не имеют никаких привилегий.

– А как же царевна? – хриплю я, роняя со лба компресс, так заботливо свёрнутый из смоченной ткани чужими руками. Нежными ладонями, но почему-то шершавыми, словно к ним прилипли мелкие песчинки.

– Какая царевна? – лекарь отмахивается от меня,