рукой, благословляя на атлетические успехи, как мама, которая могла бы поддерживать меня в детстве. – У тебя получится!

Она восклицает это торжественно, хотя я стою неподалёку, и я хмурюсь. Ираид подталкивает меня к подвесному бревну. Конечно, куда же ещё после того, как моё поведение оставляло желать лучшего. Он решил наказать меня и протестировать на прочность?

Так начинается наша с Шамсиёй молчаливая битва. Она скидывает с себя накидку и расшнуровывает сандалии, прыгая босыми ногами в песок. Я снимаю с себя утягивающий пояс, который делает мой живот меньше, но мешает дышать при выполнении упражнений. Чувствую взгляды, сверлящие мою спину, только Шамсия будто бы не замечает меня. Я с грохотом роняю снаряды для упражнений – она не оборачивается. Хлопаю ладонью по бревну, подвешенному на цепях, грохочу ими – она и бровью не ведёт, глядя перед собой, концентрируясь на своих мыслях.

– Сан! – кричит мне Ираид с трибуны, и я тоже не оборачиваюсь. Просто назло. Пусть говорит «царевна Александрийская» – тогда откликнусь. – Са-ан! Вперёд! Ты сможешь!

И свистит, хлопая в ладоши; вроде подыгрывает, чтобы наконец привлечь внимание Шамсии, – и она и вправду смотрит на нас – а потом усмехается той игре, которую мы здесь затеяли. Я плоха во всём, кроме баланса.

Бревно – про баланс. Нужно шаг за шагом, осторожно держась прямо, договориться со своим телом и побороть притяжение земли. Ираид делал это каждый день, напоминаю себе я, а ещё он наверняка умел ходить на руках, многократный чемпион Союза и так далее, и так далее. Неужели я хуже? Хуже, но признаться в этом нельзя даже себе.

Ступив на маленькую планку между неустойчивым бревном и лестницей на землю, я ощущаю дрожь в коленях и сожаление о том, что проболталась Ираиду о своём умении неплохо держать равновесие. Правда, мой Путеводный и так сказал, что заметил мои отличные отношения с балансом; и теперь я начинаю подозревать его в ложных попытках упасть при мне, дабы проверить мою реакцию. Но себя-то саму не поймаешь – если уж оступлюсь на бревне, то полечу вниз.

Я поворачиваюсь лицом к Шамсии, ступая на бревно. Смотреть вниз нельзя – значит, придётся сосредоточить внимание на хитросплетениях её кос, словно они – мой ориентир. Между нами приличная дистанция, но я остро реагирую на каждое её движение в противоположном секторе для метания копья.

Подвес поднят невысоко – падать недалеко, но сделать шаг всё равно страшно. Я не воспряла ни духом, ни телом, несмотря на все старания тренера. Мои руки сильнее – подниму два подноса вместо одного; мои ноги быстрее – теперь институтские проходы даются мне легче, – но никаких рекордов мне не установить. Чтобы стать атлеткой, нужно ею родиться; либо я должна была бороться с самой судьбой – тогда на моём счету были бы победы и я знала бы их вкус. А пока я знала лишь вкус золота – раскалённого и драгоценного, – и в Играх это мне не поможет. Яростной скифкой, прибывшей из безжалостных пустошей, мне не стать.

Остаётся уповать на небесного Отца, которому я молюсь сейчас и который подталкивает меня своей нетерпеливой рукой на бревно – не то стремясь поскорее увидеть моё падение, не то придавая смелости взять первый рубеж и победить.

«Сколько ещё ты будешь подводить меня? – наверняка злится Он. – Разве ты рождена для страха?»

Поверху стадион перетянут полупрозрачной тканью, напоминающей ситец моих теперь нелюбимых нарядных царских платьев. Я будто чувствую старания усидчивых ткачих, сотворивших эту малую, но всё же благодатную защиту от Солнца для атлетов. Через переплетения нитей Его свет рассеивается, оттого по песку стадиона гуляет спасительная тень. Мне казалось, что Солнце напитывает меня силами, но здесь, лишённая его света, я глубже дышу и прочнее чувствую мир босыми ступнями. Я отпускаю перекладину и позволяю бревну, лязгнув цепями, дрогнуть под моим весом.

Стою. Дрожу, но стою – непривычно широко разведя руки. Подвижная доска, которой мы балуемся при дворе, хороша тем, что начинает движение из-за толчка, когда ты на неё запрыгиваешь, и управляется обеими ногами, переносом веса с пятки на носок – но доска будто сама тащит тебя вперёд, и нужно лишь удержать равновесие. Бревно же вынуждает контролировать тело от пальцев ног до макушки; сшивать каждый шаг особой ниткой. И что самое страшное – нужно самой идти вперёд. Я делаю стежок – скольжу стопой по отшлифованному дереву, ради облегчения ходьбы рассечённому вдоль ствола надвое, – осторожно переношу свой вес на эту стопу, нащупавшую упор, и только после этого не спеша подтягиваю вторую ногу. «Неплохо для той, кто никогда не пробовал себя в этой дисциплине!» – наверняка шепчутся Ираид с Атхенайей.

Вытаскиваю воображаемую иглу, она ветром шуршит по моей коже; и второй стежок даётся мне легче. Я почти не думаю о том, кто на меня смотрит: лишь дышу и иду. Иду и дышу. Запинаюсь – вскрикиваю и всё равно продолжаю идти, чудом удержавшись на ногах. «Спасибо, Отец, что поддерживаешь меня!» – на уме одна лишь эта молитва.

Когда до цели остаётся всего один рывок, я инстинктивно поднимаю глаза на шум с другой части стадиона – спотыкаюсь взглядом о бронзовые косы, тут же путаюсь в своих ногах и валюсь на песок.

Падать не больно, но унизительно. Пока я пытаюсь выгнуть спину, чтобы подняться, тени от полога стадиона трепещут по моему лицу, ослепляя всполохами света. На сей раз Отец бросает меня – а Ираид кричит, чтобы я вставала, ведь те, кто падает, обязаны уметь подниматься. Я бы дольше приходила в себя, отплёвываясь от песка, если бы и здесь она не влезла.

Приходится признать её присутствие теперь. Шамсия протягивает мне руку, и я принимаю её, поднимаясь на ноги. Признаю, что уступаю ей в силе, когда мы сталкиваемся плечами от моего рывка. Я ощущаю, как напряглись её мышцы, хоть она виду и не подает, что мой вес дался ей тяжело.

– Ксанфа, – она кивает мне приветственно.

Нет, нет, нет, я не скажу этого.

– Шамсия, – выдыхаю её имя, даже с некоторым облегчением – словно исполняю давнее желание.

– Зови меня Шама. Отличный проход, – она отпускает мою руку и отряхивает свои ладони от песка, который тут же оседает на наших взмокших телах. – Я так не смогу. Эта… штука… ненадёжная.

– Так и есть, – я приподнимаю подбородок, давая себе насладиться преимуществом. Она молчит, словно ждёт от меня ещё каких-то слов. – Что?

Шамсия качает головой, фыркая; видимо, утверждается в очевидной для неё мысли.

– Ещё раз сможешь так?

Я отступаю от неё на