К этому времени траектории социально-экономического развития Европы и России успели далеко разойтись. В Европе, особенно Северо-Западной, уже укореняются элементы «демократии налогоплательщиков». Для аграрного общества с характерными для него ограниченными административными возможностями подобные установления – непременное условие гарантий частной собственности.

В России к времени татаро-монгольского завоевания представление о том, что свободные люди не платят прямых налогов, укоренилось практически только в Новгороде и Пскове. Здесь в Х–ХШ веках эволюция налоговых установлений и механизмов принятия решений по налоговым и финансовым вопросам происходит под сильным влиянием опыта Северной Европы, в первую очередь Ганзы567.

После освобождения от татаро-монгольского ига российская налоговая система уже принципиально отличается от европейской.

Это характерная для восточных деспотий структура, основанная на переписи и податной общине с круговой порукой, не предусматривающая органов, которые представляют интересы налогоплательщиков568, позволяющая выжимать ресурсы у крестьянского населения страны при помощи централизованной бюрократии и государственного принуждения.

Еще один результат ига – изменение роли общины. Из механизма крестьянской самоорганизации и взаимопомощи она превращается в страшный инструмент государственного принуждения569.

Однако, как и везде, круговая порука в России препятствует повышению эффективности сельскохозяйственного производства: для крестьянских хозяйств рост урожая оборачивается лишь увеличением налоговых изъятий570. Поскольку обязательства перед государством несет вся община, а земля остается главным ресурсом, позволяющим их выполнять, со временем обычным делом становятся регулярные переделы земли571. Укоренившись в России, этот порядок снимает у крестьянских хозяйств какое-либо стремление повысить плодородие почвы.

П. Милюков пишет:

…одна черта оставалась незыблемой с XIV века и по наш век: правительственные налоги постоянно раскладывались между собой самими плательщиками, членами тяглой общины. <…> Как бы эти налоги ни назывались, какой бы предмет обложения ни имела в виду казна <…> всякий налог сольется в общую сумму и превратится в налог с тягла, с земельной доли, доставшейся (от общества или по наследству, покупке и т. п.) каждому домохозяину572.

Община, разумеется, не была исключительно официальным, государственным институтом, механизмом принуждения к налоговой дисциплине. Она была и инструментом крестьянской самоорганизации, взаимопомощи и сопротивления помещикам и государству573. Но роль общины как фискального инструмента была важнейшим фактором, побуждающим государство поддерживать ее сохранение.

Господствовавшие в XV–XVI веках представления о всевластии российского государя и безграничности его прав, о подданных-холопах носят вполне восточный характер и обнаруживают мало следов европейского влияния домонгольской эпохи.

В России домонгольского периода, по меньшей мере на северо-западе, заметно сильное влияние европейского опыта развития городов. Эволюция институтов Новгорода и Пскова, их становление как крупных центров торговли и ремесла, участвующих в европейской системе хозяйственных связей, сближает эти города с городской Европой XII–XIII веков574.

В начале XII века княжеская власть в Новгороде стала ослабевать: место посадника (ежегодно сменяемого главы исполнительной власти в городе) стало выборным. Если до того посадник был ставленником и правой рукой князя, то теперь он избирался городским вече из числа новгородских бояр, то есть тем самым он превратился из орудия княжеской воли в потенциальную помеху его власти. Вече добилось права назначать архиепископа, впоследствии стало назначать и тысяцкого – воеводу местного ополчения. Новгород избавился от зависимости от Киева, который уже не мог назначать новгородских правителей. Начиная с 1136 года, когда восстание граждан закончилось изгнанием сына прежнего киевского князя, Новгород пользовался правом самостоятельно выбирать себе князя из любого княжеского рода575.

Хотя князь и являлся приглашенным главой новгородской администрации, его права были ограничены традиционными установлениями. В XII веке он не имел права суда без участия посадника, не мог содержать свой двор вне территории новгородских земель, не имел права назначать местных администраторов без согласия посадника, не мог сместить избранное должностное лицо без публичного разбирательства. Права князя в области налогообложения были жестко ограничены. Он получал доходы с определенных территорий, но имел право делать это лишь при посредничестве коренных новгородцев. Даже права князя на охоту, рыбную ловлю, занятие пчеловодством были детально регламентированы576. Ограничение прав князя в Новгороде вызывает естественные ассоциации с подобным же регулированием прав приглашенного главы администрации – подеста – в городах Северной Италии того же времени577.

Характерная черта установлений Новгорода и Пскова – отсутствие постоянного войска. Здесь, как и в городах Западной Европы, каждый горожанин при необходимости – воин578. Однако после подчинения Новгорода и Пскова Москве при Иване III и физического уничтожения большей части новгородского населения при Иване IV города в России – это в первую очередь административные центры, лишенные самоуправления. Они играют ограниченную роль в торговле и ремесле579.

Россия, до начала XIII века шедшая в общем русле европейского развития, к XV–XVI векам превращается в традиционное централизованное аграрное государство580 со всеми характерными для него чертами – всевластием правителя, бесправием подданных, отсутствием институтов народного представительства, слабостью гарантий частной собственности, отсутствием независимых городов и местного самоуправления581.

Россия в период «пороховых империй»

Появление пороха, артиллерии, огнестрельного оружия трансформирует соотношение экономической и военной мощи. Начинается период «пороховых империй». Государства, чей экономический и финансовый потенциал позволяет содержать регулярные армии, оказываются способными не только защищаться от набегов кочевников, но и наносить им сокрушительные поражения. Наступление России на юг и восток – проявление этой тенденции.

Степь, долгое время бывшая главной угрозой для России, теперь становится объектом ее территориальной экспансии582. Процесс движения оседлых земледельцев в сторону плодородных, но ранее не освоенных степей, связанный с наступлением периода «пороховых империй» и закатом военного могущества кочевников, – не чисто российский феномен. Те же процессы в это время происходят и в Восточной Азии, в степных районах, прилегающих к Китаю.

Но в России конца XVI века крестьяне не ищут земли, подконтрольной властям, а бегут от нее. Перепись, произведенная в Коломне и Можайске, свидетельствует о том, что в конце XVI века здесь пустовало примерно 90% дворов583. К 1584 году, к моменту смерти Ивана Грозного, в Московском уезде под пашней было лишь 16% земли, 84% пустовало. На каждое жилое поселение в Подмосковье приходилось три пустых. Еще хуже обстояло дело в районе Новгорода и Пскова: здесь в обработке было только 7,5% земли. Писцовые акты этого времени пестрят описаниями пустошей, что раньше были деревнями. По мере убыли населения государственная и частновладельческая повинность становится тяжелее. По словам Л. Курбского, «взяв однажды налог, посылали взимать все новые и новые подати»584. В конце XVI века писец, отправленный для новой переписи податного населения, пишет, что деревня «пуста, не пахана и не кошена, двор пуст, и хоромы развалились». Он же объясняет и причины запустения: «от царевых податей», оттого, что «землею худа, а письмом [то есть податями] дорога», «от мора, и от голода, и от царевых податей», «от помещикового воровства», «от помещикового насильства крестьяне разбрелись безвестно», «запустела от помещиков»585.

Открытие возможности миграции на юг и восток приводит к изменению важнейшего для аграрного общества параметра: соотношения земли и трудовых ресурсов.

В самом деле, ведь в условиях земельного дефицита для функционирования институтов аграрного общества не требуются такие жесткие формы личной зависимости крестьян, как их закрепощение. При недостатке земли государство легко мобилизует часть результатов крестьянского труда, необходимую для содержания привилегированной элиты, – крестьянину просто некуда деться. Но если в результате географических открытий, краха степных государств, других исторических обстоятельств земля оказывается в изобилии, для аграрной цивилизации остаются лишь две альтернативные стратегии.

Первая: эволюция в эгалитарное общество почти без сословных различий, с минимальным перераспределением доходов и, как правило, отсутствием прямых обязательных налогов и платежей (именно так развивались британские колонии в Северной Америке